Вариативность в текстах народных песен как результат смешения восточнославянских языков в русско-украинско-белорусском пограничье

0
528
Вариативность в текстах народных песен как результат смешения восточнославянских языков в русско-украинско-белорусском пограничье

Проблему варьирования фольклорного текста в том или ином аспекте поднимали многие исследователи [1, с. 44–53; 11, с. 219–232; 18, с. 77–194; 105–116; 13, с. 130–162; 14, с. 28–32; 12, с. 81–93 и др.].

Так, К.В. Чистов полагает, что “текст” понимается в отношении к традиционным жанрам устного народного творчества “как совокупность вариантов словесного воплощения того или иного фольклорного произведения” [17, с. 79]. Б.Н. Путилов пишет: “В природе просто не существует таких вариантов одной песни, которые, будучи наложены друг на друга, не показали бы различий по строчкам” [15, с. 307]. “В фольклоре, так же, как и в других сферах традиционной культуры, выработка определенных примеров, навыков, опыта … была связана со стремлением эмпирическим путем приспособить уже выработанный стереотип к меняющимся … обстоятельствам”, – полагает К.В. Чистов [18, с. 82]. “Частичные изменения обратимого характера” в текстах устного народного творчества исследователь называет “вибрацией текста”. Исторически значимые изменения в фольклоре, по мнению ученого, “происходят на фоне постоянной вибрации текста” [18, с. 83].

Мы рассмотрим варианты одних и тех же фольклорных текстов, записанных Ю.И. Марченко, Л.И. Петровой и В.Е. Гусевым (все опубликованные ими записи текстов хранятся в Фонограммархиве Института русской литературы) в русско-украинско-белорусском пограничье, на уровне лексических замен, которые могли быть в значительной степени обусловлены взаимным влиянием трех восточнославянских языков. С 1982 года эти ученые “осуществляли планомерное экспедиционное обследование народно-песенной культуры в пограничье Могилевской, Гомельской, Брянской и Черниговской областей” с целью изучения современного состояния местной эпической и лирической традиции [7, с. 205].

В.И. Елатов говорит о возможности признания межнациональных творческих традиций, распространенных на сопредельных территориях России, Белоруссии и Украины, где “соприкасаются все три восточнославянских народа” [4, с. 5]. В основе местной песенной культуры лежит, по мнению исследователя, “единый стиль песенного творчества … несущий на себе черты как древнего восточного субстрата, так и более поздних взаимовлияний” [4, с. 13].

Н.И. Толстой отмечает: “Срединное положение Полесья в северной Славии и его принадлежность к трем современным языковым и этнокультурным ареалам – украинскому, белорусскому и южновеликорусскому делают во многом неповторимым лингвои этногеографический статут Полесья. Такой статут, однако, не нарушает определенную этнокультурную и языковую гомогенность Полесья, сочетающуюся при этом с довольно устойчивым и, надо полагать, достаточно древним членением полесского языкового, народнокультурного и фольклорного диалектного континуума” [16, с. 6–8].

Изучив лексический состав представленных в указанных выше публикациях песен, мы сочли интересным сопоставить варианты в текстах разных жанров одного региона – Гомелско-брянско-черниговского (“ГБЧ-региона”, как его называют исследователи [4; 7]): в обрядовом весеннем (песня “Стрела”) [3] и зимнем фольклоре [5; 6], а также в балладных и лиро-эпических формах [7; 8; 9].

В обрядовом фольклоре восточных славян важное место занимает песня весеннего цикла, называемая исполнителями и собирателями “Стрелой”. Наиболее активно, по свидетельству собирателей, она бытует в пограничных районах Белоруссии, Украины и России (Брянская область), расположенных в среднем Поднепровье, в бассейнах рек Десна и Сож, причем только в этом регионе (восточном Полесье) она связана с обрядом. Песня сопровождает весенние хороводы и обряд проводов весны [3, с. 129–130].

С.Е. Никитина отмечает, что “полесскую культуру метафорически можно назвать экстравертной: она имеет множество ярких внешних проявлений, обрядов, совершаемых на улице, в поле; разумеется, здесь играет роль ее языческая подкладка” [10]. Полагаем, что это утверждение в полной мере применимо и к нашему материалу. Так, обряд проводов весны, по свидетельству собирателей, сохранил в ГБЧ-регионе весьма архаические черты (“похороны” куклы или закапывание в землю других предметов, катание женщин или детей по земле). Песня “Стрела”, которую мы анализировали, исполняется при первом выходе в поле для осмотра озимых хлебов (к празднику Вознесения, называемому здесь “Ушэсце”): вначале женщины и девушки группами выходят на улицы села и после хороводов широкими рядами (“шарунками”), взявшись под руки и за руки, направляются за околицу к полю с озимыми под пение “Стрелы” [3, с. 130–131].

Наиболее полный тип основной версии “Стрелы”, по свидетельству собирателей, представлен Черниговским (Городнянским) вариантом (см. № 27 в: [4, с. 115–116]). В большинстве вариантов этой версии выпал мотив отрицательного параллелизма “сокол – молодец” [3, с. 131]. Однако мы будем обращать внимание не столько на вариантность сюжетики в текстах (например, № 1: Ты (й) уби ж, страла, добра молайца // №3: Да ня убий стрэла добра моладца // № 5: Да не бей стрела ясна сокала Да й убей стрела добра молодца; № 1: Па том молайцу некаму плакатиМамка  старэнька, сястра маленька, жена молада, детки дробныя… // № 4: Шо па моладцу е каму плакать Есть батькаматка, есть жена млада… // № 5: А па молодцу е каму плакать матка, сестра, трэтья есть жена), сколько на лексические и фонетические замены, демонстрирующие культурное и языковое смешение славянских языков. Так, разные тексты отражают орфоэпические различия в местных диалектах (ср.: страла, стрэла, стряла, стрила, стрыла). Немаловажны также синонимические замены в разных вариантах (например, №1: Ты ляти страла дай удож сяла // № 2: Ой или страла дай удоль сяла // № 4: Да ляти срэла й(у) канец села // № 5: Ой лети стрела (й) у канец села.

В сопоставляемых текстах различаются распевы, которые разделяют строки песни: №1: Вох и вой лёли (и повтор второй половины предыдущей строчки); № 2: Ох и ой лёли (далее следует повтор второй половины предыдущей строчки, но не допевается последний слог, продолжается “гуканьем”); № 4: О лялей, вада кала го (затем повторяется вторая половина предыдущей строчки, последний слог обрывается “гуканьем”); № 5: Ой ранарана (потом полностью повторяется конец предыдущей фразы и затем идет “гуканье”). Отличается незначительно даже зачин песни в очень схожих ее версиях (№ 1: Як пущу стралу дай па сём сялу // №№ 4, 5: Як пущу стрелу через улецу). Последняя часть “Стрелы” в разных вариантах представлена по-разному: № 1 заканчивается перечислением родных, которые должны оплакивать молодца; № 2 имеет только общий зачин с остальными представленными в публикации версиями, а сюжет основной части не совпадает; № 4 и № 5 завершаются описанием плача родственников: Де матка плачэ там речка тячэ / Де сестрычанька там крыничанька / Де жена млада там вады нема / Сухи вей вее, сухи дощ иде (№4) // Де матка плачэ там рэка тячэ / Де сястрычанька там крыничанька / Де жена плача сухавей вея (№5). Сюжет текста № 6 не имеет ничего общего с остальными версиями “Стрелы”, представленными в публикации В.Е. Гусева и Ю.И. Марченко [3, с. 129–147].

Особый интерес у исследователей вызывает календарная обрядность фольклора ГБЧ-региона, “обладающая, как известно, свойствами ареальной культуры. Она стала если не главным, то, во всяком случае, постоянным объектом при анализе: на фоне устойчивого единообразия художественной стилистики календарных песен оказываются заметными любые привнесения”, – пишет Ю.И. Марченко [5, с. 239].

Зимние праздничнобыли записаны Ю.И. Марченко [6] в одном Ветковском районе Гомельской области, на территории которого “пересекались исторические судьбы различных групп славянского населения”, поэтому местная традиция имеет огромное значение для понимания процессов, протекающих во всем гомельско-брянскочерниговском регионе [6, с. 320]. “Ветковский репертуар складывался в условиях постоянного взаимодействия различных традиций. Он отражает результаты избирательного усвоения художественных канонов, свойственных культурам переселенцев – южнорусских старообрядцев, запорожских казаков, внутрирайонных мигрантов позднейшего времени. Пришлое население обогащало песенность новыми формами, а местные обычаи не препятствовали включению некоторых из них в календарную обрядность, но в редакциях, соответствующих нормам восточнославянского стиля”, – отмечает собиратель [6, с. 325].

В.Л. Гошовский, характеризуя колядки, отмечал их архаичность, консервативность и широкое распространение у славянских народов [Гошовский 1971: 81]. “Такие качества особенно важны для изучения устной культуры, основанной на сложном переплетении художественных элементов, восходящих своими истоками к различным национальным традициям”, – полагает Ю.И. Марченко [5, с. 240].

В песнях “щодровок” [6] встречаются следующие контекстуальные синонимические замены: № 6: На вашам дварэ дрэва стаяла / Раю разлися / Хрыстос нарадися на вашам дварэ! // № 7: Што у Ивана у пана стаяла дрэва / расяявися / Христос нарадися вашам доме! // № 8: Што пана Ивана на дваре яблана. // Што пана Ивана на дварэ яблана / Раю разлися / Хрыстос нарадися й у вашам даму! // № 10: Што пана Йвана на дварэ яблана / Раю разлися / Хрыстос нарадися й у вашам даму! №6: На том дрэве тясова кравать // № 7: Што на том дрэве тясова кар(ы)вать // № 8: Пад той ябланяй тясова карвать //№9: Што пад той пад ябланай тисова кар(ы)ват(и). // № 10: Пад той пад ябланай тисовая каравать. № 6, № 7: Божая Мати сына радила // № 9: Мати Марыя Сынку радила // № 10: Мати Мария сына радила. № 6: Сына радила а чым(ы) яго звать? // № 7: Раду радили, чым имя накласть // № 8: Радила й ина малая дитя / Чыталиписали чым яго назвали (в №№ 9, 10 эта срока опущена).

В припевках между строчками также есть различия: раю раился / расяявися / раю разлися (в № 6, 7 и 9 соответственно), в № 8: Славин вясёл, Ай, славин вясёл наш милы Божа!

Тексты №№ 11, 12, 13 в публикации Ю.И. Марченко 1999 года также представляют собой три варианта одной песни. № 11 и 12 имеют зачин: Гэй, добрый вечар табе, пан(ы) хазяин / Святый вечар! Мы твайго двара не миновали / Святый вечар! Мы тваю сямю развесялили // Добрый вечар(ы) вам, щэ й добрам людям / Слава Богу ваядиному! (строки Святый вечар! в песне № 11; Слава Богу ваядиному! в № 12 и Святый вечар добрым людям! в № 13 являются рефреном и повторяются через одну строку).

Далее слова в тексте № 12 и первая строка в № 13 совпадают: Па канец стала сядить Василя; в № 12: СядеВасиля па канец стола. Следующие две строки практически идентичны во всех трех текстах: Галоку схилиỹ/в, слезачку раниỹ … Что с тыя слязы разлися Дунай / А том Дунае сам Бог купася.

А вот концовки в этих трех вариантах разнятся: в № 11: Сам Бог купася с(ы) янгаламы; в № 12: Сам Бог купася с апосталамы / С апосталамы, са янгаламы; в № 13: Сам Бог купася с(ы) янгаламы / И с Сусам Христом, святым Ражжаством. № 15 и 16 – также варианты одной песни, но рефрены в них немного различаются: Бог яму давумнаю жану, Яго доля! и Бог яму давумнаю жану соответственно. Далее по тексту говорится о том, что эта умная жена закупила тры горада. А затем в этих вариантах идут синонимические замены: в № 15: Ой пер(ы)вый горад все з мужыкамы Ой други горад всё с казакамы Ой трэтьтий горад все с(ы) панами; в № 16: первам горади да сё казаки У другом горади да сё писари У трэтьтям горади князибаяры. В № 15 ещё следует продолжение: А з мужыками сена касити А с казаками на вайну йтити.

Вариантами являются и тексты №№ 19, 20, 21 и 22. Интересные замены наблюдаются здесь на уровне диалектной лексики. Ср.: №20: На сени взыйшла сени зазьяли // № 21: сени звинели // № 22: сени светила; №19: На гани зыйшкла гани зазьяли / Гани зазьяли, паны стали; № 21: На ганки зыйшла падковы брящать; № 22: На гани взыйшла гани бламила. Вариативность в этих примерах отразилась и на уровне антропонимики: в песне № 19 девушку зовут Вольгачка / Вольга / Вольгачка, Афанасьева дачка!; в № 20 – Ганначкапа батюшку Иванана, а па матушцы Галанина; в № 21 – Танячка / Таня / Танячка, Виктарава дачка; в № 22 у героини нет имени: она просто девачка татки. Ещё в этих текстах различаются персонажи, снимающие шапки перед красавицей: в № 19 это паны, в №№ 20 и 21 – баяры / бояры; в № 22 эта строка отсутствует.

Песни №№ 23, 24, 25 различаются в первой строке: куры папели / куры запели, а также именами собственными: Валячка в тексте № 23, Кулинка – в № 25; в № 24 – девачка без имени. Кроме того, Валячка хусты качала, прыбиралася й у цэрькву ишла; Кулинкакрасенцы ткала Свайму татачку на рубашачкуСабе, маладе, на падарачак, а девачкастала, тоненька прала Сваёй мамачцы на рукавачки Свайму татачку й на рубашачку Сабе, маладе, на падарачки.

Сравним также в песне № 27: Манька маленька, расти хутенька будь разумненькаПрыедуть сваты каралевичыПривязуть сукна ни мерянага золата ни важанага; в № 26: Красна Галячка, расти скорэнька будь разумненькаПриедя к табе кароль у сватыПривязе гроши ни щытаныясукно ни мерянная злоты ни важыная. Разумная девушка в обоих текстах все перемеряла, пересчитала, пераважыла, а затем в первой песне каралевича ни знаважыла, а во второй отвечала сватам: – Авашым сукне паỹ-аршына нет!… А вашым злате паỹ-патитны нет!

Варианты текстов № 28 и 29 начинаются с контекстуальных синонимических замен: А ляску, ляску на жотым пяску // А лузи, лузи на пирявози, затем первый текст оказывается более развернут в сюжетном плане: Пава лятала, перя ранялаМалада Олячка перя збирала… ỹ рукавок клалаЗ рукава брала, вяночык вилаЗвивши вяночык, пайшла таночык А у том танку трох спалюбила (№ 28); второй же текст быстрее приводит слушателя к развязке: Красная Лушачка пирявоз держалапирявожалаЯк прыйшло и к ей два нижанатых. Заканчиваются эти песни по-разному: в № 28 героиня Ад(ы)наму дала шаковы платок Другому дала златы перстянь А за трэтьяга да й сама пашла. В тексте № 29: – Красная Лушачка, пиривязи насА скажым табе дива диноя щей динейшая.

Сравним тексты № 36 и 37. Первые строки в них совпадают: Ой рана, рана куры папели // запели Ранней за сяго Иванька устаỹ // Ой ранней таго Ванячка й устаỹ. Далее в первой песне герой па двару пахадиỹ, званком пазваниỹ … братцапабуди. Во втором же варианте молодец, прежде чем будить братьев, тры свячки ссука(одну – как умылся, вторую – как обулся, третью – по двору походив). Разбудив братьев, в обеих песнях герой просит их седлать коней и съезжать со двора… Концовки же в этих текстах варьируются: в № 36 братья поедут лужкомберя(а)жком куну сычати, деку сватати, однако Ня высачили куну берязи, Ня высватали деку терями. В другой песне Ваня сразу говорит братьям: “…А жо баяры горад абнялиНашу девачку с сабой узяли.

В песнях № 39, 40 и 41 молодого парня зовут по-разному: в первой он Йванька / Иванька, а девушка – Марьячка; во второй – Василька, девушка не упоминается; в третьей – Грышачка, а яго девачка имени в тексте не имеет.

Парень во всех трех песнях за столом сидит/ь листа/о/ньки пиша. В первых двух текстах указывается, что пишет он да тца, да мати. Потом в вариантах песни № 39 и № 41 к парню приходит его девушка и просит пакинуть / кинуть листы / письмо писати: “Пайдем / хади, (имя), з намы гуляти“. В № 39 есть еще одна строка: “Мы тябе, Йванька, ня зняважаим…”.

Более поздняя публикация зимних празднично-поздравительных песен [Марченко 2001: 238–304] включает записи, выполненные на территории Красногорского, Новозыбковского, Суражского районов Брянской области, Городнянского района Черниговской области, Добрушского района Гомельской области [5, с. 240]. Среди представленных в подборке материалов встречаются варианты уже описанных выше текстов.

Так, в № 9: Ой, рана, рана куры папели / А ранней таго Светачкастала тоненька прала, густенька ткала, в № 10: Ганначка па двару пыйшла як зара сыйшла / У сени вийшла сени зазьяли и т.д.; в № 12 то же поется о Галячке, в № 18 – об Олячке; № 16: Красна Манячка, расти скорэнька будь праворненька Прыедя к табе кароль у сваты; в № 11, 14, 17 и 28 Иванька / Колячка / Васячка / дитя хвалится своим конем перед королем.

Сюжет песни № 19 является вариантом песни № 28 из предыдущей публикации Ю.И. Марченко, только у девушки нет имени в начале песни, а в конце она представляется расспрашивавшим ее и снявшим перед ней шапки панам (“Ти та царэна, ти каралена?”): “Ой, я Галячка щей Андрэяна“.

В № 14 публикации 1999 года упоминаются три утехи, в № 20 из подборки 2001 года издания – тры вясёласти / радасти; в № 38 и № 40 – тры карысти. Перечень этих утех / веселостей / корыстей также варьируется в этих текстах.

Как и в № 28 (1999 г.), в № 21 (2001 г.), девушка перья збиралатолько здесь не в рукав, а калыску их клалаС калысцы брала, вяночык вилаЕсли в первой версии героиня Звивши вяночык, пайшла таночык А у том танку трох спалюбила, то здесь: “И сплёши вянок, пайшла шынок / А том у шинку палюбила трех…”. И имя здесь у девушки другое – Ниначка; №№ 24, 25 и 31 в более поздней публикации Ю.И. Марченко тоже являются вариантами данного текста. В разных версиях этой песни первым двум молодцам девушка дарит шелковый платок, перстень, либо венок или пуховый платок, а за третьего “идет сама”.

Вариантам № 36 и 37 в первом издании соответствуют № 26 во втором: Первые строки в них одинаковые: А рана, рана куры папели А ранней таго Мишачка й уста(как видим, здесь имя другое) / Па двару пахадиỹ, званком пазванив(ы). Во этом же варианте молодец будит не братьев, а просто людей, призывая их поехать новыя гарады деку сватати. № 34 – вариант песни, опубликованной под № 15 и 16 в 1999 году. Рефрен тот же: Бог яму давумнаю жану! Далее жена закупила тры гарада; ỹ первам горади да сё мужыки У другом горади да сё казаки У трэтьтям горади да сё панаỹ’я.

В песне № 37 и 39 (2001), как и в № 39, 40 и 41 (1999), Толячка / Сярежка (имена здесь уже другие) за столом сидити/ть листочки / листаньки пиша да (а)тца, да мати и да гораду шлее (в № 39). В № 37 приходит его Ганначка: Пакинь, Толячка, листы писати / Хадем, Толячка, з намы гуляти“. Как и в описанной выше песне № 39, здесь есть продолжение: “Тябе, ж, Толячка, ня зняважали…”, а затем следует еще пять строк с рефреном. В № 39 никто не просит молодца заканчивать писать, зато в финале идут поздравления с Новым годом.

В песне под № 42 [5, с. 294] мы видим вариант описанных выше песен № 6–10 [6, с. 320–327]: пана Ивана пасярёд двара, рай, / Рай расступися, Хрыстос радися яго даму! / Пасяред двара стаяла вярба, рай / Рай расступися, Хрыстос радися яго даму! / далее следует текст более пространный, нежели в описанных выше вариантах № 6–10.

Как видим, синонимические замены в рассмотренных вариантах обрядовых текстов в первую очередь распространяются на имена собственные и некоторые детали в параллельных синтаксических конструкциях. Интересно наблюдать за фонетическими особенностями и диалектизмами. Здесь вариативность проявляется даже в большей степени, нежели в сюжетике.

Рассмотрим теперь варианты в балладных текстах. (Ограничимся анализом только одной публикации – 1993 года). Относительно национальной принадлежности сюжетики баллад Ю.И. Марченко, соглашаясь с В.Е. Гусевым, отмечает, что “”чистая” национальная форма здесь практически не существует”. По мнению исследователей, “это результат не только постоянной миграции текстов: корни этой общности … также генетического характера” [Марченко, Петрова 1993: 206].

Ю.И. Марченко и Л.И. Петрова [1993] приводят варианты баллады “Сын прогнал мать из дома” (№№ 6 и 7), “Волки у забытого в поле ребенка” (№№ 13 и 21), “Замужняя дочь прилетает домой кукушкой” (зязюлей) (№№ 27 и 28), “Девушка-воин” (№№ 30, 31), которые имеют сюжетное сходство, а в плане лексического строя довольно сильно разнятся. Ближе всего друг к другу в плане лексического оформления варианты баллады “Девушка-воин”.

Сравним, к примеру, одну сроку из баллады “Замужняя дочь прилетает домой кукушкой” (№№ 27, 28): А я скинусь, малада, да сиваю зязюлькай (№ 27) // Ой, я кинуся, перекинуся Сиваю зязюлэ[нькай] (№ 28).

Вариативность на уровне лексики в балладах можно наблюдать даже в пределах одного текста. Ср.: татачка / батька (Ты ляти, воран, к майму татачку // Пагляди, воран, што батька делая! (№12: “Волки разрывают падчерицу”); шуги /луги: А шуги ж да луги, да сивая зязюлька в песне “Замужняя дочь прилетает домой кукушкой” (№ 27). В балладе “Муж губит жену по клевете матери” (№ 2): Маладыя кучары зажурылися по свидетельству собирателей, одна из исполнительниц спела: “Маладыя кучары парасплакалися” [7, с. 211].

В заключение хотелось бы привести слова Ю.И. Марченко о том, что “изучение устного народного творчества в русско-белорусско-украинском пограничье дает возможность вести наблюдения над культурой трех народов в районах их постоянных контактов” [7, с. 205]. На наш взгляд, изучение и сопоставление вариантов одного и того же текста позволяет делать определенные выводы относительно механизмов взаимодействия близкородственных этносов и отражения этого взаимодействия в текстах традиционного фольклора.

Литература:

  1. Гацак В.М. Сказочник и его текст // Проблемы фольклора. М., 1975. С. 44–53.
  2. Гошовский В.Л. У истоков народной музыки славян: Очерки по музыкальному славяноведению. М., 1971.
  3. Гусев В.Е., Марченко Ю.И. “Стрела” в русско-белорусско-украинском пограничье (К проблеме изучения локальных песенных традиций) // Русский фольклор: Этнографические истоки фольклорных явлений. Л., 1987. Т. 24. С. 129–147.
  4. Елатов В.И. Песни восточнославянской общности. Минск, 1977.
  5. Марченко Ю.И. Зимние празднично-поздравительные песни в районах русско-белорусско-украинского пограничья // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 2001. Т. 31. С. 238–304.
  6. Марченко Ю.И. Зимние празднично-поздравительные песни в районах русско-белорусско-украинского пограничья // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 1999. Т. 30. С. 320–375.
  7. Марченко Ю.И., Петрова Л.И. Балладные сюжеты в песенной культуре русско-белорусско-украинского пограничья // Русский фольклор. СПб., 1993. Т. 27. С. 205–255;
  8. Марченко Ю.И., Петрова Л.И. Балладные сюжеты в песенной культуре русско-белорусско-украинского пограничья // Русский фольклор. СПб., 1995. Т. 28. С. 290–348.
  9. Марченко Ю.И., Петрова Л.И. Балладные сюжеты в песенной культуре русско-белорусско-украинского пограничья // Русский фольклор”. СПб., 1996. Т. 29. С.110–191.
  10. Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое сознание. М., 1993.
  11. Новиков Ю.А. Еще раз об источниках былин И. Касьянова (текстологические заметки) // Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л., 1981. С. 219–232.
  12. Осинин Д. Вариантите в творческия метод на народните певци // Проблеми на българския фолклор: докл. и изслед. София, 1972. С. 81–93.
  13. Праведников С.П. Основы фольклорной диалектологии. Курск, 2010.
  14. Праведников С.П. Территориальная дифференциация языка русского фольклора : автореф. дисс. … докт. филол. наук. Курск, 2011.
  15. Путилов Б.Н. К вопросу о составе Разинского песенного цикла: (Былина о Соколе-Корабле) // Русский фольклор. Т. VI. М.; Л., 1961. С. 303–328.
  16. Толстой Н.И. Полесье и его значение для славянской ареалогии // Полесье и этногенез славян. М., 1983. С. 6–8.
  17. Чистов К.В. Традиция и вариативность // Фольклор. Текст. Традиция. М., 2005. С. 105–116.
  18. Чистов К.В. Вариативность и поэтика фольклорного текста // Фольклор. Текст. Традиция. М., 2005. С. 77–194.

Автор: С.В. Супряга
Источник: Российско-белорусско-украинское пограничье: научное взаимодействие в контексте единого социокультурного пространства: Материалы Международной научной конференции (г. Новозыбков, Брянская область, 23-24 октября 2014 г.). В 2-х ч. Ч.1 Славяноведение в пограничном регионе: Вторые Расторгуевские чтения / Под ред. В.В. Мищенко, В.Н. Пустовойтова, С.Н. Стародубец. – Брянск: РИО БГУ, 2014. – С. 42-50.