Стрекопытовское восстание в Гомеле в марте 1919 г.

0
2257
Стрекопытовское восстание в Гомеле и антибольшевистское восстание

События Первой мировой войны по-разному отпечатались на судь­бах народов многонациональной Российской империи. По-разному они встретили и Февраль, и Октябрь 1917 года. Февраль — потому что в за­падной части Беларуси самодержавие пало еще с осени 1915 г., когда в результате немецкого наступления та была оккупирована. Октябрь – в связи с тем, что на территории Беларуси тогда располагалась ставка Вер­ховного Главнокомандующего (в Могилеве), и главную роль в станов­лении советской власти на неоккупированной территории Беларуси сыграли прифронтовые воинские части. Белорусские губернии не из­бежали борьбы за установление советской власти и имели свою Граж­данскую войну. Одной из самых ярких страниц этой войны, имевшей резонанс далеко за пределами Беларуси, стало так называемое Стрекопытовское восстание.

В 1919 году город Гомель и происходящие в нем события привлекли к себе внимание высшего большевистского руководства, лидеров Белого движения, а также политических сил Украины и Польши. Бывший уезд­ный город из черты оседлости стал центром антисоветского восстания, вспыхнувшего среди частей Красной армии и неожиданно преобра­зившегося в организованное выступление с политической программой и заявкой на создание нового плацдарма антибольшевистского сопро­тивления. Кроме того, Стрекопытовский мятеж, как впоследствии было названо это событие, занял особую страницу в истории региона начала XX века – пожалуй, одну из наиболее значимых и трагичных.

Тем не менее, гомельское восстание до сих пор не получило над­лежащего отражения в историографии, при том что из него практи­чески сразу же были извлечены идеологические дивиденды.

Героизированные действия гомельских «коммунаров» послужили иллюстрацией жертвенности в борьбе за советскую власть. Последнее надолго утвердила брошюра Г. Лелевича, выпущенная в свет двумя из­даниями в 1922 и 1924 гг.1. Являясь памятником советской публицис­тики и идеологии, эта работа до настоящего времени не утратила опре­деленной источниковедческой ценности: при всем пропагандистском пафосе, она наиболее содержательна для реконструкции фактологической стороны восстания. Информационная ценность «Стрекопытовщины» обусловлена тем, что автор, Г. Лелевич (наст. Лабарий Калмансон), со­прикоснулся с событиями наиболее близко, а также достаточно хорошо знал региональный контекст. Прежде чем стать левопролетарским советским литературным критиком и руководителем Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, Л. Калмансон в 1917-1921 гг. успел довольно активно проявить себя в идеолого-политических структурах Мо­гилевской, а затем и новообразованной Гомельской, губерний. Именно он стоял у истоков создания гомельского истпарта, заведовал местным агитпропом и партийной школой. «Стрекопытовщина» написана им непо­средственно по следам восстания на основе как живых свидетельств участников, так и оперативных документов, ставших недоступными для исследователей в дальнейшем. Все позднейшие авторы в той или иной степени использовали работу Г. Лелевича или же «шли по его следам» в восстановлении картины восстания.

Не стал исключением и главный оппонент Г. Лелевича, представитель национально-белорусской мысли Юрка Витьбич (Юрий Стукалич). Его работа «Гомельскае паўстаньне (Стракапытаўскі мяцеж)» стало частью комплексного исследования об антибольшевистском сопротивлении в Беларуси в годы революции и Гражданской войны, созданного авто­ром в Нью-Йорке в начале 1950-х гг.2. По признанию самого автора, не имея архивных источников, он пользовался советскими публикациями, преодолевая тенденциозность последних. Вне его внимания оказались западные источники, в том числе публикации в российской эмигрант­ской прессе. Поэтому Ю. Витьбич не расширил информационную базу со­бытия, ограничившись позитивным пафосом его оценок как акта анти­большевистского сопротивления, и критикой Г. Лелевича.

В советской белорусской историографии долгие десятилетия тема Гомельского восстания считалась исчерпаной работой Лелевича. Ее отражение ограничилось справочно-энциклопедическим форматом, содержательно и концептуально не выходившим за рамки изложен­ного в «Стрекопытовщине».

В историографии периода государственного суверенитета проблема антибольшевистского сопротивления актуализировалась, но разрабаты­валась в контексте борьбы за национальные идеалы и государственное самоопределение. Гомельское восстание не стало предметом исследова­ния, ибо в силу состава участников и направленности выпадало из обо­значенного контекста.

Начиная с середины 1990-х гт. событие было отмечено только несколь­кими публицистическими опусами, а также статьями (в том числе и авторов данной работы), посвященными отдельным фактам и аспектам событий марта 1919 г. В связи с 90-летней датой события состоялось издание сборника, включившего перепечатку основных публикаций по теме, начиная от Г. Лелевича и до газетных статей последних лет3. Здесь же впервые было представлено отечественному читателю мнение другой стороны – воспоминания участников восстания, опубликованные в 1922 и 1924 гг. в варшавской газете «За свободу» – органе «Русского поли­тического комитета» в Польше.

В истории Стрекопытовского восстания и на сегодняшний день ос­тается немало вопросов. Один из важнейших – соотношение спон­танности, ситуативности и организованности в его генезисе.

Предпосылки мятежа «тульских полков» в Гомеле в марте 1919 г. были связаны как с общеполитическими, так и с локальными процессами. К моменту большевистской революции Гомель являлся центром одно­именного уезда Могилевской губернии с населением около 400 тыс. человек и промышленно-транспортным потенциалом, значительно опе­режавшим губернский центр. Здесь находился ряд крупных деревооб­рабатывающих предприятий, сходились Либаво-Роменская и Полесская железные дороги, напрямую связывавшие район с обеими столицами империи, ее промышленными регионами, а также Минском и Киевом.

В годы Первой мировой войны, особенно после отступления рус­ской армии из Привислянских губерний и стабилизации с октября 1915 г. фронта по линии Двинск – Поставы – Барановичи – Пинск, Гомельский уезд превратился в тыловую зону Западного фронта, что способство­вало концентрации здесь производственного, транспортного и военного потенциала. К местной промышленности добавились предприятия, эва­куированные вместе с персоналом из Польши и западной части Беларуси. На железнодорожный узел передислоцировалось отделение За­падных железных дорог. К ремонтным мастерским Либаво-Роменской дороги (крупнейшим в Северо-Западном крае) добавился перемещен­ный в город завод Варшавского округа путей сообщения.

В Гомеле и уезде на протяжении 1914-1919 гг. были сконцентриро­ваны крупные военные базы. Комплекс военных складов обозначен на карте города 1910 г. С началом Первой мировой Земгор выстроил на окраинах «огромные помещения» для военных нужд, а почти в центре города, за Полесским вокзалом, расположился интендантский городок – база Западного фронта4.

Свой военно-промышленный потенциал Гомель в большей или мень­шей степени сохранял при всех последующих катаклизмах и поли­тических переворотах. К тому же, события сложились таким образом, что до середины января 1919 г. в Гомеле и уезде практически не существовало советской власти.

Только в конце ноября 1917 г. при поддержке комиссара Петроград­ского ревкома А. Жилина, прибывшего вместе с красногрардейским отрядом, местные левые получили большинство в городском совете, реорганизовали его президиум в ревком и объявили о собственном пол­новластии5. Движущей силой перемены являлся Полесский комитет РСДРП, возникший еще в 1904 г., но за всю свою историю не имевший большевистского преобладания. Однако в период 1917-1918 гг. больше­вики «взяли качеством»: во главе комитета оказались персоны, которые вскоре заняли не последние места в высшей советской иерархии: за ко­роткий период поруководить Полесским комитетом успели Я. Агранов, Г. Леплевский и Л. Каганович. Это решающе повлияло на формиро­вание амбиций и стиля деятельности гомельских большевиков.

С декабря 1917 г. на лидирующую роль в Полесском комитете вы­двигается один из наиболее опытных местных левых – М. Хатаевич. В начале 1918 г. он и его сподвижники были близки к тому, чтобы закре­питься у власти, но планы разрушила немецкая оккупация. Несмотря на то, что слухи о срыве переговоров в Бресте и фронтальном наступ­лении кайзеровских войск были объявлены провокационными, 21 фев­раля 1918 г. Полесский комитет, исполком Гомельского совета вместе со всем руководством Могилевской губернии срочно и, как оценивал позднее сам М. Хатаевич, «слишком поспешно» эвакуировались, на­кликав на себя гнев и осуждение рядовых партийцев6.

1 марта 1918 г. город заняли германские войска 41-го армейского корпуса. Кроме этого, в соответствии с подписанным 27 января (9 февраля) 1918 г. мирным договором между Украинской Народной Республикой и германским блоком, Украина получила белорусскую часть Полесья. Гомельский уезд вошел в состав Дреговичской земли – новообразованной административно-территориальной единицы с цент­ром в Мозыре7. Параллельно с немецкой оккупационной властью в уезде начала формироваться украинская администрация в лице «поби­тового старосты» и «державной варты». В декабре 1918 г. органом городского управления стала Гомельская демократическая директория, формально созданная в субординации с Украинской Директорией, но фактически действовавшая независимо от Киева. Оставшиеся в Гомеле на полуподпольном положении большевики создали альтернативный Директории ревком, который упорно готовился к возвращению в регион советской власти.

Тем временем «группа Хатаевича» – сам Мендель Маркович, И. Ланге, Д. Цырлин, С. Комиссаров, Я. Фрид, П. Каганская, а также и Г. Лелевич, побывав в Москве, оказались в Самаре, где ее представители заняли высшие места в гор-районном комитете РКП(б), губкоме и ЧК. Здесь они приобрели первый опыт борьбы с «открытой контрреволюцией», участвуя в подавлении восстания левых эсеров и борьбе с чехами.

Крах Центральных держав вновь изменил ситуацию в регионе. 14 янва­ря 1919 г. закончилась эвакуация 41-го немецкого корпуса, и в Гомель вошли отряды Красной гвардии. Вместе с ними появилась и группа Хатаевича, предъявившая претензии не только на власть в городе, но и на ее расширение в регионе. Сразу после ее возвращения актуализируется вопрос о создании самостоятельной Гомельской губернии, начинаются открытые распри с Могилевским губкомом и губисполкомом.

Основной, наиболее надежной и боеспособной опорой гомельской власти становится прибывший вместе с нею московский коммунисти­ческий отряд8, посланный для создания местной ЧК. Назвав себя «ком­мунарами», большевистские деятели на два с половиной месяца с голо­вой погрузились в обустройство власти, не слишком обращая внимание на то, как оценивались их действия и методы. Представитель их собствен­ной среды, сотрудник «Известий Гомельского совета» Иоффе отмечал, что большинство членов Полесского комитета «были не в состоянии выступить на митингах, не говоря уже о том, чтобы прочитать лекцию научного содержания… оказались больны манией величия…, усажи­вались на двадцать мест и нигде ничего не делали»9.

Дополнительным фактором раздражения гомельчан и приезжих был образ жизни «пролетарской» власти. Резиденцией исполкома и местом проживания его членов была избрана самая фешенебельная гостиница «Савой». Новые хозяева позаимствовали все, что считали необходимым, из дворца Паскевичей, который незадолго перед этим был взят под личный патронат А. Луначарского, объявлен «народным достоянием» и как раз в этот момент готовился к реорганизации в му­зей. В исполком были переданы многочисленные предметы мебели и письменные принадлежности, а также драгоценности, как-то «часы карманные золотые, принадлежавшие кн. Варшавскому», десяток порт­ретов российских императоров (некоторые из них были миниатюрами из слоновой кости, «окруженные алмазами»)10.

Отдельной характеристикой гомельской руководящей элиты был ее национальный состав, который инспирировал антисемитские настроения у местного населения и откровенно черносотенные лозунги у прибы­вавших в Гомель красноармейцев из центральных районов России.

В начале марта 1919 г., накануне восстания, под руководством уездно­городского комитета РКП(б) прошли первые «классово-демократические» выборы в Гомельский совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Утверждение должностей исполкома было назначено на 24- 25 марта. Как отмечали свидетели, предстоящая процедура занимала внимание совдеповцев больше, чем что-либо иное11, и они не заметили опасности, которая внезапно поставила под вопрос само существова­ние советской власти в регионе и судьбы ее представителей.

Формирование военного гарнизона города проходило в своеобраз­ной зависимости от политической обстановки в Украине. Сменившая режим П. Скоропадского Украинская Директория при декларативном признании права белорусов на государственное самоопределение не отступила от претензий на территорию всего Полесья. Еще в декабре 1918 г., в момент подписания советско-германского соглашения о сроках и условиях эвакуации, дошли известия об угрозе С. Петлюры двинуть на Полесье пятитысячную армию12.

В январе 1919 г. слухи подтвердились: Северная группа войск Украин­ской Директории под командованием В. Оскилко развернула действия на Волыни и в Полесье, угрожая силам Красной армии и продвинув­шимся с запада польским легионерам. В середине марта 1919 г. украин­ские войска подошли вплотную к Коростеню и Овручу, тесня на восток разрозненные красноармейские формирования. Возникла прямая угроза центру Белорусского Полесья – Мозырю. В Гомеле срочно концентри­руются формирования Западного фронта для оперативной переброски в район назревающих военных действий.

Уже в январе в город стали прибывать полки 2-й (Тульской) бригады 8-й стрелковой дивизии. Это были молодые формирования, имевшие, однако, известный военный и политический опыт. Одним из главных их организаторов был комиссар Тульской губернии по военным делам Дмитрий Оськин, ранее – штабс-капитан 11-го Псковского пехотного полка. По его предложению на основе этого полка был создан первый Тульский советский пехотный полк. Вслед за ним образовался и вто­рой. Командиром первого полка стал капитан 11-го Псковского полка Ф. Вишневский, второго – подполковник А. Мачигин.

В состав 1-го полка вошел небольшой отряд Красной гвардии, сфор­мированный еще в 1917-м из добровольцев – рабочих тульских оружей­ного и патронного заводов. Большинство же солдат были мобилизован­ными крестьянами Тульской губернии. В основном они несли караульную службу в учреждениях и на предприятиях города, патрулировали улицы, один из караулов охранял имение Л. Толстого в Ясной Поляне. Солдатам приходилось участвовать также в реквизициях хлеба в уездах губернии. Осенью 1918 г. по Тульской губернии прокатилась волна крестьянских восстаний против советской власти. Солдаты тульских полков привле­кались для их подавления.

В октябре 1918 г. Тульский губвоенкомат передал оба полка в состав формирующейся 2-й бригады 8-й дивизии. Они были переименованы в 67-й и 68-й пехотные. В бригаду также вошли сформированный в селе Сергеевское (ныне г. Плавск) отдельный артиллерийский дивизион и набранный в Москве кавалерийский дивизион. Командиром бригады назначили подполковника 11-го Псковского полка В. Каганина, комис­саром – А. Ильинского13.

Помимо прибывших полков 2-й бригады, в городе находился 1-й Гомельский караульный батальон, а к середине марта прибыли новые формирования: батальон 23-го Унечского полка, 154-й головной эваку­ационный пункт, для формирования на месте – 2-й легкий артиллерий­ский дивизион 17-й стрелковой дивизии. В середине февраля силы го­мельского гарнизона достигали примерно 6 тысяч человек, через месяц они приблизились к 10 тысячам14.

Основную силу данного контингента составляли полки 2-й бригады. Однако ее состав и способ формирования обусловили не только низкую боеспособность, но и весьма шаткую лояльность военных.

Качество конного дивизиона характеризовал командир второго эска­дрона С. де Маньян: «Люди вверенного мне эскадрона в большинстве своем являлись уроженцами самой Москвы или ближайших ей окрестно­стей. Молодежь в возрасте не старше 25 лет, не видавшая еще настоящей военной службы, но уже прошедшая хорошую школу воинского разгиль­дяйства по запасным полкам 17-го года и в красноармейских частях 18-го. Полуинтеллигенты, усвоившие себе все отрицательные стороны жизни большого города, в моих глазах они являлись во всех отноше­ниях ненадежным элементом»15.

Кроме того, как свидетельствовал гомельский большевик Е. Майзлин, в гомельских частях «командный состав… почти целиком состоял не из красных офицеров, а из кадра офицеров русской царской армии, которые до Октябрьской революции находились под влиянием эсеровской и других контрреволюционных партий. Многие из них были теми или иными участниками даже Корниловщины»16. С. де Маньян подтверждал, что офицерство бригады едва сдерживало свою оппозиционность: «На большевистскую власть смотрело как на что-то очень преходящее и приспосабливалось, как могло, к сложившейся обстановке, лишь бы не умереть с голоду и не замерзнуть в не отапливаемых помещениях до наступления лучших дней. А наступление этих дней ожидалось уси­ленно».

Немногим отличались настроения рядовых красноармейцев. Из родных мест содаты получали известия, что их семьи, как красноармейские, никакой обещанной поддержки не получают. В чрезвычайных условиях комплектования полков произошло отступление от принципа экстер­риториальности, в результате чего в одной армейской единице оказались земляки, связанные знакомствами, своячеством, местными интересами. Комиссар бригады А. Ильинский признавал, что это способствовало неформальной солидарности, отрицательно сказалось на военной дисциплине и способности подчиняться командной воле.

В самом начале 1919 г. тульские полки были переброшены в Бобруйск, а оттуда – в Гомель. Передислокация еще более ослабила армейскую организацию: она началась накануне Рождества, когда само командо­вание уступило настойчивым просьбам красноармейцев отпустить их на праздники домой. В результате на момент перевода в Гомель, по свидетельству того же Ильинского, около 50% состава пожов оказалось в самовольной отлучке и прибывало к месту дислокации с опозданием17.

Условия, в которые попали полки в Гомеле, только усилили их недовольство и расшатали дисциплину.

Занятые укреплением властных позиций на местах и конкуренцией с губернским Могилевом, гомельские власти не смогли адекватно оце­нить военно-политическую обстановку и оказались неподготовленными к приему в городе значительного военного контингента. Уездно-городской комитет РКП(б) пытался отсрочить прибытие войск, неоднократно док­ладывая в губернский центр, штаб Западного фронта, в Реввоенсовет об отстутствии в городе условий для их размещения и содержания18.

Действительно, после ухода немцев большинство казарм оказалось в непригодном состоянии. Прибывший в Гомель несколько позднее генерал Иродион Данилов отмечал: «Имеющиеся в городе казармы 160-го Абхазского полка стояли без окон, дверей и полов, а другие здания были обращены в тюрьму Губчека, железнодорожной Чека и Особого Отдела»19.

Штаб бригады совместно с исполкомом принял решение часть кон­тингента расселить по частным квартирам, что крайне отрицательно отразилось на их дисциплине и боеспособности. Система поселения привела к двум крайностям, отмеченным самими военными. Условия в беднейших домах колоритно описал комиссар бригады А. Ильинский: «В маленьких комнатах находится по нескольку десятков человек. Ни столов, ни скамеек, ни коек, освещения нет никакого, в темноте и гря­зи на полу кучами валяются красноармейцы. Развиваются чесотка и сыпной тиф»20.

С. де Маньян оценивал ситуацию прямо противоположно: «Система расквартирования в глазах солдат не оставляла желать ничего лучшего. Один мой эскадрон, насчитывающий около 120 человек, занимал почти целый квартал. Если прибавить сюда, что большинство квартирохозяев были евреи, почти беспрекословно исполнявшие требования своих во­инственных постояльцев, то станет совершенно понятно, что дивизион в Гомеле устроился хорошо»21.

Если условия жилья были разными, то одинаково тяжелым оказался продовольственный вопрос, причины чего заключались не столько в последствиях разрушений, сколько в результатах «военного комму­низма» с его административно-распределительными принципами.

Продовольственная ситуация в Гомеле к моменту возвращения советской власти оставалась значительно более благополучной, чем в центральных районах, что объяснялось свободными торгово-экономическими связями с Украиной, сохранением частных структур и рыночных механизмов в условиях немецкой оккупации. С возвращением советов связи с украинским рынком начали стремительно разрушаться, а на город и уезд распространилась «продовольственная диктатура». Губернскому и уездному продовольственным комитетам было вменено в обязанность первоочередное снабжение Москвы и Петрограда, Красной армии, а затем – «пролетарского элемента» на местах. В Гомеле появилась Чрезвычайная продовольственная комиссия Наркомпрода РСФСР с мандатом за подписью В. Ленина. Одновременно в уезд хлынули десят­ки разного рода иных комиссий, а также тысячи «мешочников», в ре­зультате чего начался интенсивный отток продовольственных и потре­бительских товаров. В стороне от «коммерции» не оставались и властные структуры. Прибывшие в Гомель офицеры замечали, что «ежедневно дея­тели советских учреждений отправляли в Москву и Петроград целые ва­гоны всевозможных товаров, кожевенных, галантерейных, парфюмер­ных, а главное съестных, скупаемых ими в Гомеле и его окрестностях по баснословно дешевым ценам»22.

Ресурсы, остававшиеся после обязательных поставок и разнарядок в распоряжение упродкома, не позволяли обеспечить продовольствием ни «беднейший пролетарский элемент города», ни находившиеся в Гомеле военные формирования.

Вступившие в город части ощутили всю парадоксальность ситуации. С одной стороны, продовольственное положение Гомеля «показалось блестящим: громадные запасы хлеба, сахара, соли и др., продуктов пи­тания,… базары, полные всякого рода продуктов, булочные, кофейные и кондитерские с пирожными и белыми хлебами»23. С другой стороны, красноармейцы очень скоро оказались на полуголодном режиме.

Не лучше обстояло дело с обмундированием. Комиссар бригады Иль­инский взывал к местному исполкому: «Нет обмундирования: шинелей, обуви и всего другого. Теперь регулярно прибывает пополнение в части. Люди остаются в лаптях и домашнем платье. Одеть их совершенно не­чем…, в Гомеле кроме нательного белья… ничего нет. Уже достаточно поизносилось выданное красноармейцам в Туле, обувь же (исключи­тельно ботинки) пришла в негодность…»24.

На начало февраля в полках не хватало половины лошадей. В спе­циальных командах и роте связи не было необходимого технического снаряжения. По оценке А. Ильинского, бригада «представляла собой слабоподвижную часть и в боевом отношении не готовую».

Между гомельской властью и руководством бригады почти сразу возникли конфликтные отношения. Военные были недовольны снаб­жением и расквартированием, гомельские большевики – поведением солдат и военспецов. Развязно и даже хулигански, по мнению парткома, вели себя на улицах города не только рядовые, но и командиры.

Недовольство как военных, так и населения нарастало. При этом в настроениях прибывших в Гомель военных все выразительнее форми­ровался антисемитизм. Традиционные для незнакомых с реалиями «черты оседлости» и довольно абстрактные представления получили для туля­ков и москвичей конкретно-персональное воплощение в хозяевах местных зажиточных домов и гостиниц, магазинов и кафе, коммерсантах, а главное – в представителях гомельской власти. М. Хатаевич позднее признавался: «Антисемитское настроение здесь было и прежде крайне сильно, а так как продовольственный вопрос стоял остро… и т. к. от­ветственные работники были сплошь евреи»25.

По свидетельству гомельского большевика В. Неймана, за две недели до мятежа из прифронтовой зоны в «полном беспорядке и с погромной антисоветской агитацией» отступал красноармейский конный отряд в 250 чел. Заявляя: «Мы не хотим проливать кровь за жидов», – красно­армейцы угрожали, что по приезде в Гомель вырежут всех «жидов-комиссаров»». На станции Горынь ими были ограблены еврейские дома и убита женщина-еврейка26.

В самом Гомеле ходили слухи о возможном выступлении недовольных солдат в годовщину Красной армии – 23 февраля. Однако ожидания стали оправдываться в начале марта, – на станции Гомель-Хозяйственный пришлось разоружать снявшийся с фронта 153-й полк. На операцию были отправлены бойцы 2-й бригады, гарнизона, а также наиболее верные железнодорожники и чекисты. Последнее оказалось своевременным, ибо солдаты гарнизона едва не присоединились к бунтующим27.

Обеспокоенный ревком стал настаивать на удалении ненадежых полков Тульской бригады. 14 марта М. Хатаевич отправился в Москву для участия в работе Восьмого партийного съезда, а 18 марта бригаде было приказано в срочном порядке отправиться в район Овруча. Не исключена связь между этими датами и событиями – возможно, М. Хатаевичу удалось использовать свои московские связи.

В день получения приказа, 18-го марта, на фронт был отправлен 1-й батальон 68-го полка, считавшийся наиболее боеготовым и благона­дежным. Назавтра следом за ним выехал к Овручу эшелон в составе 2-го батальона 68-го полка и штаба бригады (включая комбрига Каганина и военкомбрига Ильинского). 21-го марта на фронт отправился и 67-й полк.

Ввиду сведений о малочисленности петлюровских войск в Овруче, было решено с рассветом атаковать противника. Силы операции состав­ляли два батальона 68-го полка, наспех блиндированный «бронепоезд» под командованием коммуниста Архипова, переброшенный из Рогачева и отметившийся ранее участием в бунте 10-й пограничный полк, ар­тиллерийская батарея, а также овручский коммунистический отряд. Боеспособность частей не вызывала тревоги.

По свидетельству А. Ильинского, боевые действия начались по пла­ну: солдаты «бодро и спокойно рассыпались в цепь, заняли указанные позиции и хорошо держались под артиллерийским обстрелом». Однако данные о противнике оказались явно недостоверными. На второй день, не выдержав артиллерийского огня, красноармейцы начали в беспорядке отступать. Комиссару и командиру бригады не удалось остановить па­нику и отстоять занятые позиции. Погрузившись в составы, красноар­мейцы покидали фронт: «Эшелоны ринулись, каждый спеша вперед, вследствие чего едва не произошло крушение»28.

Части отошли севернее, до станции Бережесь, где были сосредото­чены резервы. То, что произошло далее, достаточно подробно описано Г. Лелевичем и подтверждается показаниями иных участников. 22 марта бронепоезд противника подошел к эшелонам и в упор обстрелял их, разбив штабной вагон 68-го полка. Было убито десять человек и ранено пятнадцать. Весь день украинская артиллерия вела огонь по всему распо­ложению боевого участка, и части бригады отошли на станцию Словечно. Штабное совещание приняло решение отказаться от наступательной тактики и закрепиться на позициях.

В этот момент на смену первому батальону 68-го полка прибыл первый батальон 67-го. На станции стихийно вспыхнул митинг, и со­вершенно спонтанно, с выкриков, возникло решение не занимать по­зиции, а возвращаться назад до самой Тулы. Сильнейшим аргументом стала демонстрация вытащенных из вагонов раненых и убитых. В от­вет на увещевания Ильинского из толпы сыпались возгласы: «Долой войну! Местные крестьяне не хотят нас и советской власти. Не желаем защищать жидов!». В отношении комиссара послышались угрозы: «Расстрелять его, взять заложником, выдать Петлюре; ты нам больше не комиссар, ты – жидовский наемник»29.

Расставив на паровозах своих людей, красноармейцы двинули эше­лоны обратно. Во главе стал эшелон 1-го батальона 67-го полка. Вто­рой батальон 68-го полка, который до этого момента держался ней­трально, двинулся вслед за остальными.

Командованием бригады было принято решение задержаться с ос­тавшейся артиллерией на станции Мозырь, чтобы занять оборонитель­ную позицию у мостов через Припять. Однако прибывшая в этот мо­мент 4-я батарея 2-го отделения артдивизиона отказалась выгрузиться и потребовала отправления в Гомель. В результате у Мозыря остались семь человек штаба бригады, включая Ильинского, комбрига Каганина, 14 человек комендантской команды, бронепоезд с командой в 75 человек и около полутора сотен красноармейцев 10-го погранполка.

23-го марта на станцию Мозырь срочно прибыл новый командир 67-го полка М. Лозицкий – бывший подполковник русской армии, мо­билизованный в Гомеле и назначенный на должность три дня назад, а также комиссар 67-го полка Сундуков. Отправившись на станцию Калинковичи, где скопились эшелоны, шедшие как от Словечно, так и из Гомеля, представители командования попробовали вернуть часть крас­ноармейцев, оставшихся верными долгу. Однако ни приказания, ни уго­воры, ни угрозы (из штаба фронта было сообщено, что в случае невоз­вращения на позиции каждый пятый будет расстрелян30) не возымели действия. Напористость А. Ильинского едва не окончилась трагично: разъяренные солдаты пытались сбросить его с моста в Припять. С комис­сарами осталось всего 60 человек, в основном коммунисты и сочув­ствующие.

Одновременно в местечке Калинковичи, расположенном в пяти верстах от станции, некая группа солдат попыталась устроить погром. Их планам помешали красноармейцы 6-й роты 68 полка, принявшие активное участие в предотвращении погрома. После возвращения под­разделения из местечка комиссары попытались было задержать «соз­нательную» роту, но и она, не пожелав прислушиваться к большевикам, отправилась в направлении Гомеля.

Никто из командиров рот и взводов не попытался воздействовать на своих подчинённых, за исключением коммунистов – командира ба­тальона Алавердова и командира 2-й роты Кукушкина. Но старания обоих оказались безрезультатными. Командир 68-го полка Мачигин, по свидетельству военкомбрига, имевший большой вес среди личного состава, в самый критический момент мятежа сослался на болезнь и отказался воздействовать на ситуацию. В то же время, по показаниям участников, одним из активистов действий стал адъютант Мачигина Новиков. Это косвенно характеризует позицию самого полкового ко­мандира.

В ситуации, когда красноармейцы намерились расправиться с Иль­инским у Мозырского моста, на его защиту встали командир артдиви­зиона коммунист Куманин и командир взвода Утехин (впоследствии командир батареи мятежников), благодаря чему военкомбриг не был сброшен в Припять. Для комиссара 67-го полка Сундукова, предпри­нимавшего отчаянные попытки задержать наиболее надежных солдат, усилия закончились трагично, – он был растерзан красноармейцами.

Наступил момент, когда единодушное поведение красноармейцев разных формирований, последовательные отказы подчиниться комисса­рам и командирам указывали на то, что происходящее потеряло спон­танный характер. Комиссар Ильинский фиксирует первые проявления организованного начала: на позициях под Словечно красноармейцы 68-го пожа не проявляли каких-либо «контрреволюционных настроений». Однако вспыхнувший здесь после прибытия батальона 67-го пожа митинг «уже ясно показал, что люди приехали сюда с готовым настроением и решением не занимать позиции». В Калинковичах среди солдат «дейст­вовала какая-то посторонняя, не красноармейская организация». Сви­детели прямо указывают на «небольшую группу людей в штатском, а также в матросской форме, которая быстро маневрировала, так что ко­миссарам не удавалось проследить их действия». По мнению А. Ильин­ского, именно эти люди распоряжались отправкой эшелонов на Гомель. По пути следования эшелонов также замечалось присутствие людей в цивильном, вступавших в разговор с красноармейцами31.

О наличии руководящего ядра свидетельствует и способ возвращения полков к месту дислокации. Не дождавшись затребованных в Гомеле паровозов и эшелонов, восставшие «реквизировали» в Калинковичах проходящие поезда. Со станций эшелоны отправлялись строго один за другим, двигаясь на расстоянии видимости, на каждом паровозе был установлен пулемет. Через Василевичи и Речицу эшелоны двинулись на Гомель.

О произошедшем под Калинковичами в Гомеле первыми узнали на железнодорожном узле. В ночь с 22 на 23 марта прикомандированный к полкам комиссар железнодорожного узла Иванов передал по теле­графу Калинковичей в управление станции Гомель телеграммы об от­ступлении красноармейских частей и о требовании срочно отправить из Гомеля в Калинковичи 10 паровозов.

Первоначально все взаимодействие с повстанцами сосредоточилось в отделе управления железнодорожным узлом, где собрался некий ра­бочий штаб из комиссаров подразделений, который, не имея указаний от городских и военных властей, принимал самостоятельные решения. Именно им было постановлено не отправлять взбунтовавшимся тре­буемых эшелонов и паровозов, блокируя их в Калинковичах. Узнав, что эшелоны с солдатами уже двинулись на Гомель, штаб отдал прика­зание задерживать их поодиночке и разоружать на промежуточных станциях. Однако силы и возможности для выполнения подобного распоряжения отсутствовали. Всю ночь с 22 на 23 марта телеграф го­мельского узла получал сведения о беспрепятственном приближении мятежных войск к Гомелю. Несколько раз за ночь члены штаба звонили в уездный военный комиссариат и просили подготовиться к разоружению эшелонов поодиночке при прибытии их в город. Как они показывали поз­днее, действий со стороны штаба бригады и гарнизона не последовало.

Утром 23 марта сведения были немедленно доложены комиссару Гомельского отдела Западного округа путей сообщения Куценко. Ин­формацию сразу переслали в управление Западного округа железных дорог в Минск, в штаб бригады и Гомельский исполком. Но на утро как раз было назначено первое заседание исполкома, и «все внимание товарищей было обращено на должности, а известиям с фронта не было придано большого значения»32. Только после настойчивых указаний железнодорожных комиссаров о серьезности положения, в исполком были вызваны уездный военком А. Маршин и помощник комиссара 2-й бригады. Видимо, опираясь на недавний опыт умиротворения 153-го Могилевского полка, они не выказали беспокойства, заявив, что взбун­товавшихся можно будет разоружить по прибытии в Гомель.

К утру 23 марта, группами по три-четыре, составы стали прибывать на станцию Гомель-Хозяйственный. Штаб железнодорожного узла предпринял попытку рассредоточить и изолировать их, расставляя по разным тупикам и отправив часть на станцию Гомель-Сортировочный. Но это не удалось. Прибывшие за день 7 эшелонов остановились на станции Гомель-Хозяйственный. По мнению И. Дашкевича, в Гомеле кем-то все же было сделано распоряжение отправить несколько паро­возов в Калинковичи. К вечеру 23 марта на железнодорожный узел прибыли 11 (а по некоторым данным – 14) эшелонов33. Требованием по прибытии в Гомель была немедленная отправка эшелонов в Брянск.

В ожидании требуемого вооруженные группы повстанцев стали про­двигаться на городские вокзалы – Пассажирский (Либаво-Роменский) и Полесский, проникать на прилегающие улицы. Одним из первых их шагов стал арест караула и захват артиллерийского склада.

Картину прибытия и настроение мятежных красноармейцев коло­ритно обрисовал С. Де Маньян: «Вечером того же дня [23-го – авт.], группа наших офицеров… отправилась ужинать на вокзал…. Уже подходя к станции, мы были удивлены каким-то необыкновенным движением. На всех перекрёстках прилегавших к вокзалу улиц, расположились вооружённые красноармейцы. Маленькая вокзальная площадь была заби­та серыми красноармейскими шинелями. В буфетном зале частная публика растворилась в огромной солдатской массе. Вся эта военная толпа, при полной боевой амуниции, с походными мешками на спинах, хранила какое-то жуткое молчание. Не слышались даже обычных междо­метий, так свойственных русским воинам.

Я обратился к одному из солдат:

— Какого полка?
— Шестьдесят седьмого».

Меня удивил ответ: 67-й полк входил в состав нашей бригады, уже ушедшей на позицию.

— Что вы здесь делаете?»

Хмурый взгляд и неопределённая фраза:

— Что-нибудь сделаем».

Мы протиснулись к буфету и уже здесь от закусывавших солдат уз­нали пикантные новости, что бригада самовольно бросила позиции под Овручем и возвращается обратно в Гомель. … Становилось оче­видным, что комиссаров и командира бригады в прибывших эшелонах не было. Военная власть перешла в чьи-то другие руки. Вся пехота, вме­сте со своей артиллерией, держалась в районе станции, не покидая своих эшелонов»34.

По прибытии эшелонов штаб железнодорожников сообщил в ЧК, го­мельский исполком и штаб 2-й бригады, что красноармейцы ведут себя вызывающе. Из штаба бригады поступил ответ: «Не беспокойтесь, меры принимаются», – военком 8-й дивизии приказал расселить полки по прежним квартирам. Не подчинившись приказу, солдаты оставались на вокзале, требуя отправки. Для выяснения ситуации отправилась делегация исполкома. Исполкомовцы предполагали, что имеют дело с очередной вспышкой «несознательности красноармейской массы». Однако уже на подступах к вокзалу стала понятна степень массовости и организован­ности мятежников. Не вступая в контакт с повстанцами, комиссары вернулись в исполком, объяснив поступок следующим образом: «Ехать на Полесский вокзал и тратить время на агитацию, при явном наличии твердой белогвардейской руки, распоряжающейся мятежом, было бесполезно»35.

Силы, потенциально способные противостоять мятежным полкам, состояли из караульного батальона, отряда ЧК и остатков 2-й бригады, которые не были отправлены на фронт, 2-го артиллерийского диви­зиона 17-й стрелковой дивизии – всего около 750 человек36.

Оценив ситуацию, штаб бригады принял решение задержать все эше­лоны в Гомеле, при необходимости разобрав железнодорожные пути на Брянск, Жлобин и Сновск (совр. Щорс – авт.), изолировав тем самым Гомель в восточном, северном и южном направлениях. Однако Запад­ный округ путей сообщения потребовал обосновать письменно столь радикальную меру в прифронтовой полосе. Кроме того, артиллерийский дивизион 17-й дивизии отказался выполнить приказ военкома А. Маршина о разборе путей. Караульный батальон также проигнорировал это распоряжение, мотивируя тем, что солдаты плохо обмундированы, у них нет пулеметов, и они не желают быть пушечным мясом в случае стычки с прибывшими фронтовиками. На следующий день батальон перешел на сторону восставших. На требование исполкомовца В. Селиванова встать на защиту города, командир батальона Демидов «иронически-риторически» спросил: «Кого мы пойдем защищать – «Савой» или Полесье? [Полесский вокзал – авт.]». Во время разговора, прямо на глазах у комиссара, в батальон прибыла делегация 68-го полка. Демидов тут же отдал распоряжение послать к повстанцам делегацию, избрав в нее по одному представителю от роты37.

Осознав, что ситуация становится критической, заменявший М. Хатаевича А. Володько созвал экстренное объединенное совещание укома и исполкома. На заседании был избран ревком под председательством С. Комиссарова, который взял на себя функции штаба обороны. К гос­тинице «Савой» собирали мобилизованных коммунистов, милицию и отряд ЧК. Военком А. Маршин возражал, предлагая не концентрировать всех сил в одном месте, но с ним не согласились.

Относительно тактики большинство предлагало принять оборонитель­ную позицию – «засесть в “Савое” – и ожидать действий мятежников». Более решительные призывали взять инициативу и попробовать разо­ружить эшелоны. Победило первое предложение. При этом многие свидетели признавались позднее: ревком был в полной уверенности, что осада продлится несколько часов, т. к. помощь из Брянска и Моги­лева уже на подходе38.

Впоследствии исполкомовец Д. Гулло, а следом за ним и Г. Лелевич, пытались представить оборону «Савоя» как попытку «вызвать огонь на себя»: «Отступить мы не могли, ибо это означало передать город на разграбление банд грабителей, а с другой стороны, создавало опасение, что положение будет использовано петлюровской армией, которая быстро продвинется на соединение с повстанцами и укрепится в Гомеле. Укрепившись же в Гомеле в нескольких пунктах, мы думали задержать ход событий и дождаться подкрепления»39. Очевидно, что ни защищать город от разграбления, ни противостоять приближению петлюровского фронта «коммунары» не имели возможностей. В своих позднейших показаниях Д. Гулло даже не упоминает каких-либо по­пыток подобных действий.

Видимо, более откровенными были рядовые участники обороны, которые отмечали, что ревком заблокировался в «Савое», «рассчитывая на возможность уладить конфликт путем оправки эшелонов на Брянск». Действия ревкомовцев, о которых умалчивал Лелевич, подтверждают это. Как раз в тот момент, когда шло согласование с Западным округом вопроса о разборе путей, на железнодорожный узел явились предста­вители исполкома Д. Гулло и А. Володько с заявлением, что «решено эшелонов в Гомеле не задерживать, а отправить их в направлении Брянска, но как можно медленнее, с максимальными задержками на попутных станциях». Вечером 24 марта, когда повстанцы уже занимали стратегические пункты, Н. Билецкий успел сообщить по телеграфу в Брянск, что эшелоны способны заставить железнодорожников двинуться дальше. На предложение «по возможности уладить дело мирным путем» в пределах Гомеля он стал активно возражать, что Гомель может про­держаться всего день-два.

Получив новые указания, железнодорожный штаб срочно отправил в адрес станций Новозыбков, Унеча, Клинцы, Почеп, Брянск, Орел и Минск депешу: «Сегодня, 24 марта, из Гомеля начнут отправляться одиннадцать эшелонов, которые проследуют до Брянска. Упомянутые эшелоны са­мовольно снялись с фронта, захватив Гомель, броневик[ом] и силой оружия потребовали дальнейшей переотправки. Отправку эшелонов следует разграничить так, чтобы в одно и то же время не находилось на станции более одного эшелона, для чего станция, принявшая первый эшелон, может принять к себе следующий лишь только по отправке первого. Скопление эшелонов более одного не допустимо. ДН Почепа прошу обеспечить Унечу достаточным количеством паровозов»40.

Таким образом, очевидно, что планы и усилия гомельского ревкома были направлены на то, чтобы пропустить эшелоны с восставшими полками на восток и тем самым решить проблему мятежа для себя. Эти планы не удались, но по причинам от ревкома не зависящим, – к этому моменту кардинально поменялась стратегия повстанцев. Сразу после сделанных распоряжений об отправке эшелонов начальник станции получил из их штаба требование не отправлять эшелоны 24 марта, а «начать отправку их 25 и обязательно пачками». Около 16 часов управление узлом полностью перешло под контроль восставших. Тем не менее, комиссар П. Вершилович смог оставаться у телеграфа и в его руки попали переданные из повстанческого штаба для дальнейшей трансляции телеграмма-воззвание «Всем-всем-всем!» о низвержении советской власти, а также депеша, адресованная через Подольскую железную дорогу киевской Директории с сообщением о ситуации на фронте и в Гомеле41.

Уже в условиях занятия города повстанцами ревком разворачивал действия по обороне. Выяснилось, что даже при проведении мобилиза­ции коммунистов можно положиться только на две-три сотни человек, меньшую часть которых составляли мало-мальски подготовленные – милиция, московский чекистский отряд и интернационалисты, среди которых большинство составляли немцы-«спартаковцы» и китайцы.

Мобилизованных коммунистов вооружали винтовками, часть кото­рых успели забрать в караульном батальоне. Тут же производилось обучение стрельбе, так как многие держали оружие в руках впервые. Вооруженных разбили на «десятки» – есть сведения о восьми таких подразделениях. Вначале защитники разместились на крыше гостиницы, откуда был обзор и возможность отстреливаться. Но когда стемнело, оборонцы ушли внутрь здания, выставив на площадке лестницы главного входа единственный пулемет. «Десятки» распределили в проемах между окнами и на балконах. Руководство обороной легло на начальника уездной милиции И. Войцеховича. На прилегающие улицы, к телеграфу, тюрьме, телефонной станции и ЧК были отправлены вооруженные патрули.

По показаниям В. Неймана, в момент сбора многие из коммунистов бросали оружие и уходили. Не появились в «Савое» и некоторые члены исполкома. Так, заведующий агитпропом А. Цветков и С. Кацаф сразу скрылись в городе. Последний пояснял, что был направлен к бундов­цам и социал-сионистам. Цели этой миссии остаются непонятными, ибо чуть позднее тот же С. Кацаф показывал, что на упорные просьбы предста­вителей этих партий, а также членов профсоюзов выдать им оружие штаб ответил категорическим отказом. Мотивы позднее прояснил Д. Цырлин: оружия было недостаточно даже для коммунистов, и «немалую роль сыграло сомнение в том, как оружие будет ими использовано»42.

С. де Маньян так описал вечер 24 марта: «В городе с часу на час росло тревожное настроение. Еврейские магазины спешно закрывались, дви­жение на улицах прекращалось. Городские обыватели собирались в кучки у своих домов, делясь впечатлениями дня. К вечеру на улицах появились патрули еврейской самообороны. Около шести часов я про­шел по городу до гостиницы «Савой», занятой Совдепом. Город бук­вально вымер, тишина кругом была полная. Кое-где в домах зажигались огни, но большинство окон было плотно завешено или закрыто ставнями. Изредка в воротах домов или на подъездах, попадались незначитель­ные группы еврейской молодёжи с винтовками в руках»43.

К ночи 24 марта повстанцами был занят весь городской центр, за ис­ключением небольшого района, прилегающего к «Савою», а также здания ЧК, которое размещалось в квартале от гостиницы в одном из наиболее ценных исторических зданий города – особняке графа Н. П. Румянцева начала XIX в., принадлежавшем перед революцией семье Лисовских.

Одним из первых объектов, захваченных повстанцами, была тюрьма. Известие о приближении их отряда к Арестному дому очень встрево­жила ревкомовцев. По информации Г. Лелевича, в тюрьме «содержа­лось до 400 преступников (подавляющее большинство – уголовные). Захват тюрьмы повстанцами угрожал городу погромом. Для защиты тюрь­мы была двинута значительная группа товарищей во главе с Комиссаро­вым и Ланге». По иным свидетельствам, были посланы всего несколько человек с винтовками, которые, узнав на подходе, что тюрьма уже за­нята, тут же вернулись в «Савой»44.

По документальным данным, в тюрьме находилось около 150 заклю­ченных, среди которых, по свидетельству чекиста М. Хавкина, были не только уголовные, но и «масса арестованных Чекой контрреволюцио­неров». Освобождение последних тревожило ревкомовцев более, чем выход на свободу криминальных элементов. Штурм тюрьмы происходит быстро и бескровно. После короткого ружейного и пулеметного обстрела охрана (взвод китайцев, патруль чекистов и милиции) сдается. Осво­божденные узники, в том числе и уголовные, стали вооружаться и при­соединились к повстанцам. Некоторые свидетельства подтверждают, что именно после этого в городе начались беспорядки и грабежи.

Практически одновременно была занята почтово-телеграфная кон­тора. С этого момента коммунары полностью потеряли доступ к теле­графу, а мятежникам удалось дезинформировать окружающие центры. Телеграммы о том, что взбунтовавшиеся войска успешно разоружены, и Гомель не нуждается в помощи, пересылаются в Почеп, Брянск, Смоленск. В результате красные части, вышедшие на помощь осаж­денному Гомелю, повернули назад.

«Савой» все это время не был отрезан от внешнего мира. Занимая целый квартал в самом центре города, гостиница имела выходы на две улицы – Мясницкую и Базарную, которые вплотную примыкали к Со­борной (она же Базарная) площади. На противоположной ее стороне находился дворец и парк Паскевичей, а невдалеке Катальный ров – кварталы еврейской бедноты, издавна – рассадник криминальных и левых элементов. Многие из находившиеся в гостинице свободно выхо­дили и возвращались в нее до самого позднего вечера 24 марта. Сохра­нялась также телефонная связь.

Изоляция ревкомовского штаба началась ближе к полуночи. Свиде­тельства оборонцев подтверждают указанные Г. Лелевичем факты звонков в «Савой» из штаба Стрекопытова с предложением перегово­ров и предупреждениями об обстреле гостиницы в случае отказа. Ви­димо, не понимая ситуацию до конца, С. Комиссаров дал амбициозный ответ, что коммунисты не вступают в переговоры с мятежниками.

После этого около 22 часов начался обстрел гостиницы сначала ру­жейным, а затем пулеметным огнем. Отряды повстанцев вплотную приблизились к гостинице по улице Мясницкой – видимо, это была разведка боем.

Первую атаку «Савоя» защитникам удалось отбить. Потеряв одного человека – был убит командир одного из батальонов, – повстанцы от­ступили, но победа была предопределена, ибо уже этом штурме был захвачен руководитель обороны И. Войцехович. Атака деморализовала защитников. По свидетельству Д. Цырлина, «из города стали поступать сведения, что долго нам не продержаться… Снова встал вопрос о целесо­образности обороны, часть товарищей высказалась за отступление»45.

Часть оборонцев поспешила покинуть «Савой»: одни – только завидев первых атакующих, другие – сразу после завершения атаки. Так, извест­ный деятель И. Драгунский, пробыв в гостинице до 23.00, «ушел про­водить больную жену» и не вернулся. Покинули оборонявшихся также член исполкома С. Хавкин, заведующий секретным отделом ЧК Нехамкин, командир «десятки» Л. Качан «с группой товарищей»46. Находясь в «Савое», а также выбравшись из него, многие защитники избавля­лись от партийных билетов – рвали или сжигали их47.

Обстрел отрезал от «Савоя» патрули, которые уже не смогли или не захотели в него вернуться. Попыток сопротивления они не предприни­мали. Участник обороны «Савоя», член карательного отряда ЧК С. Стерин впоследствии прямо обвинял оказавшихся за пределами гостиницы в предательстве: «Посланные на разведку отряды обманули своих то­варищей: они почувствовали, что мятежники начали наступление, не доложили штабу и разбежались кто куда»48. Часть патрулирующих смогла избавиться от оружия и скрыться, часть была задержана, причем арестовывались только те, у кого нашли членские карточки РКП (б). Евреев избивали и грабили, но отпускали.

По многим свидетельствам, к ночи в гостинице осталась примерно половина оборонцев – около 150 человек.

Около 23 часов 24 марта из «трехдюймовок», установленных на блиндированных платформах у Либаво-Роменского вокзала, в сторону гостиницы было дано два выстрела. Оба попали в цель: первый снаряд – в угловую часть, а второй – внутрь здания. Находившиеся внутри вспоминали, что сразу после выстрелов в гостинице вновь раздался те­лефонный звонок. С руководителем ревкома С. Комисаровым будто бы говорил руководитель повстанцев, имя которого стало уже известно – Стрекопытов. Видимо, в этот момент вновь была предложена сдача, но С. Комиссаров в очередной раз отказался, заявив: «Мы власти не сдадим».

25 марта утром артиллерия повстанцев была подтянута ближе к «Савою»: пушки установили у синагоги, от которой обстрел шел прямой наводкой через 300-метровую улицу Мясницкую, с Соборной площади, а также со стороны казарм 160-го Абхазского полка. Кроме того, в действие были введены бомбометы и пулеметы.

К обеду артиллерийскими попаданиями удалось разрушить третий этаж гостиницы. По свидетельству чекиста С. Стерина, «когда был обру­шен третий этаж, началась паника: начали бежать на нижний и некоторые начали кричать, что надо сдаться. Но наше начальство кричало, чтобы не сдаваться»49.

Окрик возымел частичное действие: защитники сосредоточились на втором этаже. В этой критической ситуации из гостиницы были отправ­лены за помощью А. Маршин и председатель упродкома В. Селиванов. Первый пробрался на станцию Уза в район находившихся красноармей­ских частей, а затем был вызван к командующему Западным фронтом Д. Надежному. Второго задержал повстанческий патруль, но после предъ­явления подложного документа Селиванова отпустили, и он скрывался до момента освобождения города.

Вероятно, в попытке покинуть гостиницу был смертельно ранен за­ведующий отделом печати Фишбейн, которого пуля застала на проти­воположной от «Савоя» стороне улицы. Первая жертва, понесенная оборонцами, подействовала на них удручающе. Даже Г. Лелевич вы­нужден был признать, что «разрушение третьего этажа и гибель Фиш- бейна самым угнетающим образом подействовали на защитников».

Этот же автор сообщает, что командование обороной было передано немцу-коммунисту Краузе, который «сразу взял бодрый, спокойный и уверенный тон». Оптимистический настрой оборонцев Лелевичем явно преувеличен: надежды выстоять таяли. Попытки отстреливаться были малоэффективными: «винтовки были разных систем – английские, немец­кие, японские. После выстрела затвор никак не отворялся»50. Около 14 часов штаб обороны сам инициировал переговоры. Парламентером от­правили одного из наиболее авторитетных ревкомовцев – А. Володько.

Видимо, весь переговорный процесс свелся к изложению условий штурмующих, ибо через очень короткое время А. Володько принес предложение сдаться на милость победителей. Оно было расценено как неприемлемое, а у руководителей обороны в этот момент возник план вырваться. В 15 часов дня один из милиционеров был послан И. Ланге осмотреть возможный путь к отступлению – прилегающие к «Савою» улицы. Через час, не дождавшись посланца, защитники выбросили белый флаг. При этом сохранялась надежда выиграть ситуацию: по воспоми­нанию А. Шеймана, было решено «сдаться всем как один», затем не­большими группами перебраться в Добруш, собрать там силы и вер­нуться в Гомель.

А. Володько вновь был послан для переговоров с единственным усло­вием – отпустить всех защитников после сдачи. Возвратившись, Во­лодько передал, что обещано сохранение жизни каждому, кто выйдет без оружия. По свидетельству чекиста Дергача, «после принятого ре­шения покинуть “Саввой” мы стали бросать оружие куда попало»51.

Сумятица в момент сдачи дала возможность вырваться еще не­скольким группам. Милиционер Калбовский вспоминал: «Когда банда ворвалась в “Саввой” и пулемет уже очутился в их руках,…то я решил живым не сдаваться и побежал к заднему выходу, который ведет во двор. По дороге я увидел вначале Комиссарова, но он бежал, и я не мог его удержать, а затем я встретил Каганскую, которая бежала навстречу и кричала: “Где Ланге?” Я схватил ее за руку и хотел потащить за со­бой, но она вырвалась и побежала. Когда я очутился во дворе, то по­бежал по крыше, а затем перебегал целый ряд крыш и перепрыгивал целый ряд заборов. Когда я перебегал через Базарную площадь, я ог­лянулся назад и увидел тов[ари]ща Ханкина, который бежал вслед за мной. Причем, во время моего бегства беспрерывно стреляли по мне засевшие на крышах различных домов». Скрывшись на квартире зна­комых, милиционер благополучно дождался освобождения города от повстанцев52. Документы приводят до десятка подобных примеров. Веро­ятно, только полная дезориентация и паника не позволили использо­вать последний шанс спасения руководителям ревкома.

Г. Лелевич называет цифру сдавшихся в 150 человек, однако, по свидетельству других участников, было выведено около 70. Среди них оказалось все руководство исполкома-ревкома: С. Комиссаров, Н. Билецкий, И. Ланге, Б. Ауэрбах, П. Каганская и др.

Момент капитуляции позднее довольно противоречиво описывался бывшими оборонцами, – прежде всего это касалось насилия над сдав­шимися. Чекист С. Стерин вспоминал: когда ревкомовцы только вышли на улицу, на них «бросилась разбушевавшаяся толпа мятежников, кото­рые хотели нас всех переколоть». Урезонил повстанцев подоспевший на лошади «какой-то матрос с нагайкой», который распорядился кон­воировать всех к тюрьме. По некоторым указаниям, матросом был некто Агеев, имя которого свидетели упоминали в числе активистов восстания. Прямо у «Савоя» были убиты несколько китайцев, которые отказались бросить оружие, а по дороге еще одному китайцу отрубили голову53. Поскольку последний факт не упоминается другими свидете­лями, его достоверность вызывает сомнения.

Коллега С. Стерина по ЧК Вермул оставил свидетельства, которые характеризуют состояние и настроения повстанцев: «…когда мы вышли на улицу, то увидели, что у них все же некоторая организация была: по улицам была протянута телефонная проволока; какой-то командир от­дает распоряжения, словом, как будто замечается военный порядок. Но тут же ходят пьяные, кто с гармошкой, кто с пулеметными лентами. Мы думали, что эти пьяные откроют по нас стрельбу. Однако этого не случилось. Они в нас не стреляли, но взяли и повели по Советской улице по направлению к почте. Здесь же начались избиения. Избивали тех товарищей, которые выступали чаще на митингах, в гарнизоне ме­стном и тех, которые попадались под руку; избиение было стихийное. Почему-то из женщин, прежде всего, досталось т. Каганской, начались крики: «чекистка, комиссарша, жидовка» и прочие другие прелести. Вели нас весьма неорганизованно. Это напоминало бунты, которые были во время керенщины, когда отдельные пьяные матросы гарцевали на лошадях и наводили панику на окружающих. Сопровождающий нас конвой стегал нас нагайками, а командиры делали вид, что хотели на­вести порядок, но, конечно, это им не удавалось»54.

Процессия, двигавшаяся в тюрьму по главной, Румянцевской улице, сопровождалась городскими обывателями, которые не скрывали удов­летворения. И Г. Лелевич и другие упоминают о радостной реакции служащих почты и телеграфа. В годовщину события городская газета «Путь Советов» отмечала, что «… обыватель вылез из отовсюду и улю­люкал совершенно открыто, призывая бандитов тут же расправиться над пленниками, крича “так им и надо”. И. Ланге и П. Каганской, о связи с которой председателя гомельской ЧК знал весь город, доста­лось больше всех: «На Ланге набросились с прикладами и начали бить уже у выхода из “Савоя”. Так продолжалось всю дорогу»55.

Защита «Савоя» официально вписывалась в историю гомельских событий как наиболее героическая и жертвенная страница. Но вер­нувшийся после подавления мятежа, М. Хатаевич, потерявший боль­шую часть своей группы, что, кроме прочего, ослабляло его позиции в конкуренции с Могилевскими губернскими структурами, оценил тактику соратников отрицательно: «Глубоко ошибочной была оборона “Савоя” против артиллерии. Нужно было организованно отступить»56.

После падения «Савоя» город на пять дней оказался в руках вос­ставших. К этому моменту во главе восстания четко обозначает себя руководящий центр, назвавшийся «Полесским повстанческим комите­том» (ППК). Генезис, политические позиции, связи и персональный состав этой структуры остается наименее понятным аспектом восста­ния, требующим дальнейшего исследования.

Все источники и свидетели, достаточно подробно описывая ситуацию до начала событий и акцентируя недовольство населения и красноар­мейцев, а также глухой саботаж «военспецов», практически не фикси­руют в Гомеле каких-либо организованных политических сил. С. де Маньян отмечал, что при пребывании в Гомеле офицеры почти вос­становили дореволюционную этику отношений и даже некое подобие офицерского собрания, но в условиях подневольной службы и надзора ЧК мало доверяли друг другу и вне службы контактировали между со­бою разве что по поводу развлечений.

Вместе с тем, чекист М. Хавкин упоминает, что во время «гомель­ского стояния» «какое-то количество офицеров Тульской бригады под­вергаются аресту и даже расстрелу – по подозрению в контрреволюци­онной деятельности». Ему вторит Вермул: «Ненависть против ЧК была очень велика среди главарей восстания, особенно среди офицеров, т. к. много было расстреляно и содержалось под арестом комсостава этой бригады»57. Смысл «контрреволюционной деятельности» офицеров не раскрывается, при том что случаи ареста и рядовых красноармейцев, и офицеров за дебоши, пьянство и т. п. достаточно часты. Освобождение арестованных товарищей было вероятным мотивом взятия тюрьмы как первоочередной акции повстанцев по прибытии в Гомель.

На наш взгляд, можно предположить существование некой либо хо­рошо законспирированной, либо на тот момент достаточно аморфной, политической группы с участием офицеров находившихся в Гомеле частей. На первый вариант указывают отмеченная выше степень сла­женности действия солдатской массы при отступлении с фронта и прямые упоминания на присутствие «организованного ядра».

Возможно также, что достаточно быстрое становление «Полесского повстанческого комитета» произошло под давлением повстанческой сти­хии. Именно о таком варианте возникновения ППК позже свидетельст­вовали сами его участники.

Историю спонтанного образования комитета, а также почти случай­ного прихода к его руководству описывал в позднейших следственных показаниях сам В. Стрекопытов.

Этот документ содержит, кроме прочего, некоторые биографичес­кие данные о человеке, имя которого дало название событию. Будучи коренным туляком и бывшим штабс-капитаном русской армии, 28-летний В. Стрекопытов при формировании Тульской бригады в 1918 г. поступил в 68-й полк младшим офицером роты, через месяц получил батальон. В конце ноября 1918 г. он был арестован ЧК, в конце декабря освобо­жден с подпиской о невыезде. Причина ареста – «контрреволюционная агитация» – подсказывает роль В. Стрекопытова в гомельском восстании. При отправке полка в Бобруйск штабс-капитан с санкции ЧК был на­значен заведующим хозяйством 68-го полка и вместе с ним оказался в Гомеле58. По версии В. Стрекопытова, и должность, и интересы оставляли его на периферии полковой жизни, хотя скорее можно предположить, что причиной дистанцирования являлась память о недавнем аресте и контроль ЧК.

Под Овруч В. Стрекопытов отправился с эшелоном хозчасти позд­нее своего полка на два дня и прибыл в самый горячий момент, когда на станции Словечно назревал митинг. От командира бригады М. Ка- ганина он получил приказ отойти в Калинковичи для обустройства баз снабжения полков. И именно в Калинковичах ему пришлось проявить свои командирские качества – пресечь вместе с небольшим сопровож­дением упомянутую выше попытку погрома, а затем привести для ох­раны местечка 6-ю роту 68-го полка. О том, что произошло на станции Калинковичи, штабс-капитан узнал с опозданием и отправился на Го­мель с последним повстанческим эшелоном59.

По прибытии в Гомель и перед рядовыми, и перед офицерами встал вопрос о дальнейших действиях. По свидетельству В. Бранда, «когда в Гомеле собрались все части, было созвано собрание для обсуждения – что же предпринять. Большинство вновь заявило, что не хотят войны, желают ехать на Брянск, а оттуда домой, на что некоторые разумно от­ветили, что делать этот шаг было бы безумием, ибо всем известно об отданном распоряжении о расстреле каждого пятого, а пока они доедут до Брянска, то будут уже все переловлены. Долго длились горячие рассуж­дения, пока не пришли к выводу, что нужно захватить Гомель, укре­питься в нем, ожидая, что к этому движению присоединятся и другие близрасположенные части, – и только в благоприятном случае расши­рить свой плацдарм действий в сторону Брянска. Тут же было решено создать повстанческий Комитет, куда должно было войти по 2 человека от каждой части»60.

Если доверять показаниям В. Стрекопытова 1940 г., именно ему удалось переломить настроения большинства на отъезд. Вернувшись в последних рядах, он узнает о требовании возвращения в Тулу, что вызы­вает у него крайнее недоумение. Здесь же стало известно о переменах в командовании бригады, – командиром избран полковник Доссе, по­мощником командира – подполковник А. Мачигин, главой собранного голосованием повстанческого комитета – прапорщик Б. Кридинер. Коми­тет также придерживается плана отправки на Брянск, ибо там, по слухам, вспыхнуло восстание рабочих. Решив вмешаться в ситуацию, В. Стре­копытов излагает свою позицию собравшимся в штабном вагоне депута­там от каждого подразделения. Но его мнение не только не было под­держано, – он сам получил от Б. Кридинера обвинение в трусости61.

Взбудораженный и разочарованный В. Стрекопытов решился обра­титься непосредственно к солдатам, сотни которых теснились на же­лезнодорожной насыпи: «Я произнес короткую речь, доказывая, что на Брянск ехать нельзя, что Троцкий нас за уход с фронта не помилует. Что мы сначала укрепимся здесь, а потом посмотрим что делать. Закон­чил речь: «Да здравствует Учредительное Собрание!». Раздались голоса: «Раз ты взялся, ты и веди нас». В 1940 г. В. Стрекопытов утверждал, что к миссии руководителя никогда не стремился и не был готов, а свое поведение и согласие стать во главе повстанческой массы объяс­нял «состоянием аффекта и гипнозом толпы», от которой получил «единодушное обещание полного подчинения»62.

Поверить в абсолютную спонтанность миссии В. Стрекопытова сложно, ибо последующие действия его и возглавляемого им Полесского повстанческого комитета сразу приобрели достаточной оперативный, организованный и целенаправленный характер. По собственным призна­ниям В. Стрекопытова, он тут же приказал Б. Кридинеру найти поме­щение для штаба и немедленно созвать командиров частей, которым был представлен четкий план: «Я отдал приказ командиру 67 полка за­нять город, а командиру 68 полка выставить сторожевое охранение по всем направлениям. Начальнику связи наладить связь»63.

После этого подразделения 67-го полка, штурмующие город, начинают движение с севера и северо-запада, постепенно прижимая большевиков и поддерживающие их силы к реке. На мосту через реку Сож в предместье Новобелицу, как и на всех выездах из Гомеля, установлены заслоны. Вдоль берега реки устанавливается сторожевое охранение. Артиллеристы приступают к строительству блиндированных платформ, на которые установят орудия – так будут созданы «бронепоезда» повстанцев, которые сыграют немалую роль в последующих боевых действиях бригады.

С выдвижением В. Стрекопытова, вероятно, произошло окончатель­ное оформление руководящего органа восстания, который известен как «Полесский повстанческий комитет (ППК)». По некоторым показаниям, первоначально Повстанческий комитет возник еще до Гомеля, возможно, в момент митинга в Словечно или отправления эшелонов из Калинковичей. По прибытии в Гомель в его состав вошли по два человека от каждой роты, столько же было включено от других воинских частей, присоединившихся в Гомеле. Также были делегированы представители профсоюзов, железнодорожного управления, и др. организаций Гомеля. Расширенный состав Повстанческого Комитета получил название «Полесский». Персональный состав ППК не установлен, на него пред­полагалось возложить функции некой представительской власти, которая так и не успела заявить о себе действием. Однако от имени ППК изда­вались политические воззвания и обращения.

В то же время вокруг В. Стрекопытова сформировался оперативный штаб, в который вошли: подполковник С. Степин (командир 1-го эскад­рона), в дни восстания – комендант Гомеля, впоследствии заместитель командира Русско-Тульского отряда); капитан, командир артбатареи В. Бранд (в мятежном отряде – командир артдивизиона); командир 68-го полка полковник А. Мачигин, командир 67-го полка (возможно, штабс-капитан Й. Пшибыш), начальник связи Хирудинов; полковник Доссе (в дни восстания начальник штаба «Первой Русской армии»), прапор­щик Арбончельи (Арюнчелян?) – «комендант казны»64. В качестве членов штаба упоминаются также некие Новиков и Конынин, позднее приговоренные Ревтрибуналом Западного фронта к расстрелу.

Штаб начал действовать достаточно слаженно и оперативно как в военном, так и в политическом отношениях. В. Бранд отметил, что по­сле создания комитета «Вся следующая ночь проходит в разработке особой комиссией из главных руководителей движения и подготовке к опубликованию демократических законов и положений об отмене смертной казни, установлении политических свобод, свободы печати, союзов… Было выпущено около 15 различных воззваний, призывав­ших народ к всеобщему восстанию»65.

Уже первое подписанное В. Стрекопытовым обращение «К гражда­нам» от 24 марта объявляло об освобождении Гомеля от большевизма, заверяло в гарантиях победы во всероссийском масштабе, излагало программу действий: «Советская власть умирает. Петроград накануне падения. В Москве только ожидают сигнала, чтобы сбросить иго катор­жников и негодяев. В Туле волнения, Минск окружен. Мобилизован­ные отказываются воевать… Мы – мужики, рабочие в солдатских шинелях, наши враги – отбросы всех слоев населения, объединенные жаждой власти… Это преступники — иногда разумные, чаще хитрые – но преступники, враги человеческого рода. В разгар революции эта социальная грязь всегда всплывает наверх. Теперь наступило время ему осесть опять на дно. Наши лозунги: 1) Вся власть Учредительному собранию. 2) Сочетание частной и государственной инициативы в об­ласти торговли и промышленности в зависимости от реальных тре­бований хозяйственной жизни страны. 3) Железные законы об охране труда. 4) Проведение в жизнь общественных свобод. 5) Земля – народу. 6) Вступление Российской республики в Лигу народов»66.

В этот же день были изданы обращения «Ко всем войсковым частям Гомельской группы» и «К товарищам солдатам, рабочим и гражда­нам», в которых подтверждалось свержение правительства Ленина- Троцкого и провозглашалась Русская Народная Республика, времен­ным органом которой объявлялся Полесский повстанческий комитет.

Можно предполагать, что роль идеолога и выработка политической стратегии ППК легли на В. Бранда. В пользу этого говорит его позд­нейшая биография – работа в редакции варшавской газеты «За свободу» и другой эмигрантской прессе, руководство в 1934-1940 гг. идеологи­ческой комиссией НТСНП. Скорее всего, именно ему принадлежит ав­торство обращений и воззваний ППК.

Главной силой в достижении заявленной цели должна была стать армия, поэтому комитет прилагал усилия к приданию восстанию организованного характера и расширения его на Западный фронт, что частично удалось – на сторону повстанцев и в дни восстания, и в момент его подавления перешли некоторые воинские части. Все военно-повстанческие формирования Гомеля были объявлены «Первой Армией Русской Народной Республики». Основу армии соста­вили Тульские полки. Вероятно, именно в этот период сформировались те основы дисциплинированности, консолидации и солдатского, и офицерского состава будущего Тульского отряда, о которой позднее не раз упоминали свидетели67.

Силы повстанцев были неоднородны, о чем свидетельствует и харак­тер их действий, и события в городе. Особого внимания заслуживает некая группа матросов («матросы-анархисты»), которая, как и ее отдель­ные представители, неоднократно упоминается в документах. Происхож­дение этой группы в Гомеле остается невыясненным. Есть фрагмен­тарные сведения о прибытии в город кронштадских матросов еще в конце ноября 1917 г., вместе с отрядом комиссара А. Жилина для уста­новления советской власти. Можно предположить, повтор ситуации в январе 1919 г. Также вполне допустимо, что в Гомеле оказался некий флотский контингент после ликвидации фронтов Первой мировой войны, как это случилось со многими сухопутными частями.

Очевидно, что эта группа не входила в состав 2-й бригады, но сыграла весьма активную и даже роковую роль в гомельских собы­тиях, оставаясь малоподконтрольной и ППК, и повстанческому штабу, а временами оказывая на последний давление.

Следует отметить, что местное население «при явном недовольст­ве большевиками и демонстрации молчаливой солидарности» дистан­цировалось от военной поддержки повстанцев, – притока доб­ровольцев в Первую армию Русской Республики практически не было68. Факты вступления гомельчан в их ряды – единичны. Исключением стала только Речица – уездный центр в 40 км от Гомеля. Здесь вспых­нул самостоятельный очаг восстания в поддержку Гомеля, а сформи­рованный на основе местной караульной роты «Речицкий отряд» влился в ряды уже отступавших стрекопытовцев69.

Взяв Гомель, повстанческий штаб прилагал усилия к поддержанию контроля над ним и стабилизации ситуации. После обнародования обра­щений «К гражданам» и «К профсоюзам» началось установление контак­тов с предприятиями и учреждениями, которым было предложено избрать своих представителей для переговоров с комитетом.

Ответные действия городских структур говорят о потенциальной возможности принятия ими новой власти, которая своей природой и про­граммными заявлениями, безусловно, импонировала местным либерально­-демократическим силам и общественности. Самые первые контакты с ППК были вызваны необходимостью найти защиту в условиях нача­вшихся беспорядков, обеспечить сохранность имущества и т. п. Пред­приятия и учреждения города, включая советские, вынужденно обрати­лись за помощью к единственной на тот момент организованной силе – Повстанческому комитету, декларировавшему взятие на себя полно­мочий гражданской власти.

Документы дают достаточно примеров налаживания контактов со штабом Стрекопытова. Так, явившись на службу 26 марта, сотрудники уездного земельного отдела обнаружили следы погрома в складах и кладовых. Когда, спустя несколько часов, на рабочих местах так и не появились сотрудники-коммунисты, около 20 оставшихся сотрудников обсудили положение. Постановили избрать и отправить в штаб пов­станцев делегацию из наиболее авторитетных и «не могущих навлечь подозрение в большевизме» лиц, с тем, чтобы добиться охраны иму­щества отдела и поднять вопрос о зарплате и продуктовом обеспечении. Делегация была принята Стрекопытовым, по распоряжению которого был установлен патруль у складов земотдела, проведены перевыборы его правления и избрана комиссия для поддержки постоянной связи с ППК70.

Аналогичные события произошли в уездном продовольственном комитете.

25 и 26 марта прошли общие собрания рабочих и служащих лесопиль­ного и гвоздильного заводов А. Бройтмана, лесопильного завода Лей­кина, почтово-телеграфных служащих, каждое из которых постановило «присоединиться к повстанческим войскам». Везде были переизбраны заводские комитеты с удалением из них большевиков и выбраны деле­гации для переговоров с ППК71.

На контакты с комитетом пошли видные представители обществен­ности: известнейший гомельский архитектор С. Шабуневский, политичес­кие активисты социал-демократического толка братья А. и Г. Повецкие, будущий народный художник СССР Г. Нисский. Православный священник и общественный деятель Ф. Жудро отслужил по заказу общественности торжественный молебен, после которого состоялся многолюдный митинг в поддержку повстанцев и их лозунга Учредительного собрания72.

Наибольшую поддержку повстанцам оказали железнодорожники. Их позиция является лучшим свидетельством полной потери большевиками своего социального ресурса. Именно железнодорожная забастовка, орга­низованная в декабре 1918 г., ускорила эвакуацию немецких войск из Гомельского уезда и обеспечила возвращение и укрепление у власти большевистского ревкома. Однако события трех последующих месяцев заставили железнодорожников перейти к решительной оппозиции боль­шевистской власти.

Причинами, как свидетельствовал позднее комиссар железнодорож­ного узла Лашкевич, стала «головотяпская политика некоторых лиц со дня восстановления советской власти». Первое недовольство вызвало закрытие вокзального храма и запрещение церковной службы, что за­дело религиозные чувства служащих дороги (именно они в дни мятежа заказали отмеченный выше молебен). Традиционно высокооплачивае­мые и привилегированные железнодорожники оказались в положении всего остального гомельского пролетариата – без зарплат и продоволь­ственного обеспечения. Последнее возмущало особенно, ибо через же­лезнодорожный узел шли продразверсточные поставки, все собранное закупочными комиссиями и просто спекулянтами. Попытки дорожников наладить снабжение самостоятельно были запрещены. В ответ железно­дорожники начали проводить самозахваты продовольствия на узле73. Как результат, в их среде ширились антисемитские и антибольшевист­ские настроения.

Именно железнодорожники предоставили для проведения собраний помещение на Полесском вокзале Гомеля, без их помощи невозможно было бы как прибытие, так и достаточно стремительное отступление повстанцев из города в момент подавления мятежа.

Частью действий по взятию города под контроль стала изоляция ревкомовских деятелей и активистов РКП (б). По воспоминаниям са­мих коммунистов, за ними была развернута настоящая охота, в кото­рой участвовали и местные «контрреволюционеры». Так, уже 25 марта днем в земельный отдел в сопровождении трех красноармейцев явился некто местный «помещик Гинтофт» и показал на агронома Чикунова как на коммуниста. Пришедшие имели при себе списки коммунистов отдела, но застать остальных им не удалось74.

Несмотря на упоминание подобных списков, документы свидетель­ствуют о непоследовательности репрессивных санкций повстанцев: аресты не носили системного характера, многие коммунисты, будучи арестованными, через некоторое время освобождались, а некоторым удавалось «убедить» отпустить их сразу. Председатель Гомельской воло­стной коммунистической ячейки И. Михайлов был арестован 25 марта при попытке уничтожения документов волревкома, отведен в подвал при штабе Стрекопытова, но на следующий день был выпущен без обви­нений и скрылся в соседней волости. Сотрудник уездного отдела соци­ального обеспечения активный гомельский большевик Н. Манькин был арестован утром 25 при подходе к «Савою», до вечера просидел в вагоне на станции Гомель-Полесский, а затем выбрался и удрал, скры­вался у знакомых в городе. Многие свидетельствовали, что при попыт­ках арестов на улицах смогли откупиться деньгами или одеждой75.

Отдельные «реквизиции» денег и более-менее ценных вещей, а также избиения «подозрительных прохожих», в первую очередь евреев, посте­пенно переросли в погромные акции. Вполне достоверно описал про­исходившее С. Де Маньян: «…параллельно с действиями по очищению города от большевиков, прогрессировал и еврейский погром…. Гро­мили преимущественно запертые магазины, громили, так сказать, на ходу лишь в тех кварталах, где происходили боевые столкновения с большевиками. Но к утру 25-го, когда уже достаточно выяснилось, что большевистские силы в Гомеле почти ликвидированы, что сражаться почти что не с кем, тогда-то освободившееся от боя солдаты отправились навещать частные еврейские квартиры, сначала под видом обысков, а затем уже открыто, карая за сочувствие большевикам. Надо отдать справедливость, что убийств, обыкновенно связанных с погромами, почти не было. Но количество награбленного имущества, очевидно, было достаточно велико, т. к. почти каждый солдат приложил свою руку. Были и такие, которые сами не участвовали в погромах, но которые, защищая своих квартирохозяев, облагали последних соответствующим налогом. К вечеру 26-го в город потянулись из окрестных деревень крестьяне, предусмотрительно запасшиеся мешками и корзинами»76.

Источники подтверждают, что погромные акции не успели перерас­ти в открытое насилие. Они сводились в основном к угрозам, грабежам и вымогательствам. Документы полнятся сведениями о «вооруженных бандах», состоявших всего из нескольких человек, которые в поисках поживы врывались в дома обывателей, советские учреждения, включая ЧК, изобретая при этом некий повод для вторжения (чаще всего поиски оружия и коммунистов) или без всякого повода. В грабежи включились местные любители легкой наживы, а также красноармейские формиро­вания, открыто не примкнувшие к повстанцам. Примером последнего может быть поведение команды Чрезвычайно-контрольной закупочной комиссии наркомпрода РСФСР, присланной из Москвы в составе 15 чело­век для охраны Карюкинского сахарного завода на Черниговщине и складов гомельского упродкома. Члены отряда и его командир Г. Сус­лов не только приняли участие в грабежах в городе, но и обобрали хозяина гостиницы, у которого квартировали77.

Следует отметить, что реакция Повстанческого комитета против погромных акций оказались, возможно, наибольшим успехом его дея­тельности в дни мятежа. 26 марта на улицах города за подписью В. Стрекопытова и коменданта города С. Степина появилось предупреж­дение, что «за погром, грабеж и другие хулиганские действия, все лица, задержанные на месте преступления, тут же на месте будут расстреля­ны»78. Кроме того, у наиболее важных объектов, включая частные гос­тиницы и магазины, к этому времени уже были выставлены патрули. Благодаря такой оперативности, разбойные поползновения затухли уже к вечеру 26 марта, и город не пережил такой кровавой трагедии, как известный гомельский погром 1903 года.

Как и все аналогичные события Гражданской войны, Гомельское восстание закончилось поражением, и довольно быстрым. Если у По­лесского Повстанческого комитета, кроме политической риторики, действительно существовали некие расчеты на общенациональный взрыв и тотальный поход против большевистской Москвы, то они ока­зались необоснованными. Вместо этого произошла достаточно опера­тивная мобилизация сил для подавления мятежа.

Из губернского Могилева к Гомелю были переброшены: отряд кур­сантов (около 700 чел.) и батальон губернской ЧК. В составе последнего находился Наум Эйтингон, звездная чекистская карьера которого стар­товала именно в Гомеле и именно в этот момент. Коммунистические отряды прибыли из Витебска, Орши и Бобруйска. Бобруйским отрядом командовал П. Молокович – в то время уездный военком, а в 1922-23 гт. – нарком внутренних дел БССР. Со стороны Бахмача двигались московский автобронеотряд, Орловская батарея артиллерии, Брянская дивизия. На Калинковичи отправились отряд ЧК из Смоленска под командованием будущего председателя СНК БССР И. Адамовича, кавалерийский ди­визион из Могилева, 64-й и 66-й полки 8-й дивизии, усиленные двумя аэропланами 8-го авиаотряда79. Уже 26 марта по линии железной дороги Гомель-Жлобин у станции Уза в 24 км от Гомеля расположился ком­мунистической отряд Ильина. Руководил операцией по подавлению восстания член Реввоенсовета в составе Литовско-Белорусской рес­публики А. Пыжев. Кроме того, ситуацию в Гомеле внимательно отсле­живал из Жлобина командующий Западным фронтом, бывший генерал- лейтенант Д. Надежный. И есть основания предполагать, что операция по подавлению восстания разрабатывалась при его непосредственном участии (совпадает тактика, активно применявшаяся генералом в годы Первой мировой войны).

Об атмосфере в частях свидетельствуют документы Почепского бое­вого коммунистического отряда: его командир Преображенский отдал командиру отряда прикрытия батареи распоряжение: «Предписываю Вам немедленно разбросить из вверенного Вам отряда 55 человек поперек же­лезнодорожного полотна для приостановки отступления боевого отряда»80.

Основным источником, раскрывающим попытки повстанцев удер­жаться в Гомеле, а также причины их быстрого отступления, остаются воспоминания С. де Маньяна и В. Бранда.

С. де Маньян сообщает, что в повстанческом штабе сведения о по­явлении красных частей были получены уже 26 марта. Доставлены они были «добровольно крестьянами окрестных деревень», которые сооб­щили о подходе к Узе эшелона красноармейцев и броневика. В ночь навстречу красным из Гомеля был выслан броневик и в поддержку – кавалерийский эскадрон. Операция прошла удачно: были захвачены около 200 красноармейцев, а их эшелон отошел. По словам С. де Маньяна, в штабе сочли эту стычку за выигранное сражение и успокоились.

Однако 28 марта с юго-восточной стороны по черниговскому шоссе на подступы к Гомелю стали прибывать основные силы из Смоленска и Брянска, что составило главную угрозу. Повстанцы заняли позиции в нескольких верстах от Гомеля, за Ново-Белицей, где к ним присоеди­нился дислоцированный там 1-й артдивизион 17-й стрелковой диви­зии. Правда, он имел только 2 орудия и склад снарядов и патронов.

Как отмечает С. де Маньян, «двинутые против нас красноармейцы сражались без особенного увлечения, охотно сдаваясь в плен. Так, час­ти, ворвавшиеся в предместье города Ново-Белицы, легко положили оружие перед нашей контратакой».

Во второй половине дня 28 марта на черниговском направлении появи­лись свежие красноармейские силы, что заставило штаб В. Стрекопытова отправить сюда последние резервы.

Как указывал С. де Маньян, на станции в Гомеле остались лишь штаб и эшелоны с хозяйственной частью. В сумерках к станции подошел «не­значительный отряд неприятельских разведчиков, пользуясь тем, что дуга, составляющая наш фронт, не представляла из себя непрерывной линии защитников… и внезапно открыл стрельбу по мирно стоящим эшелонам». В этот момент повторилось в миниатюре то, что произошло под Овручем: тыловики ударились в панику. Однако противник не проявил настойчивости, и оправившиеся команды отбили налет.

Вечером, уже в наступившей темноте, командный состав повстан­цев был вызван на совещание в штаб: «Собственно говоря, совещания почти никакого и не было, решения, очевидно, были приняты заранее. Достаточно было взглянуть на беспокойную фигуру командующего отрядом, на перекошенное лицо начальника штаба п[од]п[олковни]ка Д[оссе], чтобы догадаться о содержании принятых решений». Известие о появлении красного отряда на линии Гомель – Калинковичи, что грозило порчей единственного пути отступления, вызвало решение немедленно двигаться по этой единственной доступной дороге на Мозырь и далее, на соединение с украинскими войсками.

Мост через Припять оказался действительно сожженным. Под Калинковичами войска оставили эшелоны, привели в негодность 12 имевшихся орудий и далее двинулись походным порядком. 1 апреля, форсировав Припять на подручных средствах, около трех с половиной тысяч пов­станцев вышли на соединение с петлюровцами.

С. де Маньян возложил всю вину за оставление Гомеля на руково­дителей, которые будто бы увлеклись политическим прожектерством, «забывая в то же время разработать хоть самый примитивный план защи­ты города. Порыв в борьбе с коммунизмом, стихийно охвативший сол­датскую массу, сблизивший людей с их командирами и объединивший все части гомельского гарнизона в одно целое, совершенно не был ис­пользован81.

Следует признать, что в сложившихся военно-политических условиях у Полесского повстанческого комитета и штаба В. Стрекопытова отсутст­вовали реальные альтернативы. Справедливо соображение А. Кручинина об Украине как единственно возможном прибежище для повстанцев. Уход из Гомеля был стартом длительного «анабазиса» повстанцев, пролегавше­го через Украину, Польшу, Латвию, Северо-Запад России в Эстонию и занявшего несколько лет82.

Отступление повстанцев из Гомеля было отмечено самым трагичес­ким и кровавым эпизодом восстания: 15 человек – в основном ревкомовцы – были жестоко убиты. Сведения о произошедшем достаточно противоречивы, но позволяют реконструировать картину событий.

Захваченные после сдачи «Савоя» защитники, а также арестован­ные позднее коммунисты стали узниками той самой тюрьмы, которая только что была освобождена от их жертв. Примечательно, что надзи­ратели при этом остались на своих местах.

После размещения в камерах было проведено опознание арестованных, причем некоторым ревкомовцам удалось скрыться за фальшивыми именами и уцелеть. Утром 28 марта, в момент подтягивания к Гомелю красных формирований, несколько десятков отобранных коммунистов, а также членов ревкома (последних после избиения каким-то образом пропущенными в тюрьму горожанами и появлявшимися несколько раз офицерами) отправили на Полесский вокзал и закрыли в вагонах. Вероят­нее всего, им предназначалась роль заложников для выдачи украинцам или полякам на случай отступления из Гомеля: именно об этом ходили разговоры как среди заключенных, так и среди конвоя83.

Причиной расправы с ревкомовцами, на наш взгляд, стало стреми­тельное наступление на Гомель сил подавления, в результате чего штаб восставших не рискнул увозить с собой наиболее ценных залож­ников, дабы не стать прямой мишенью для наступающих. Эту версию подтверждают имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства с обеих сторон.

По воспоминаниям В. Бранда, в тюрьме были арестованы 11 комис­саров и ответственных работников, которых предполагалось предать открытому народному суду. В сложившихся условиях этот план стал невозможным. Можно допустить, что уже в подготовке к эвакуации Повстанческий комитет провел некое подобие трибунала и вынес рев­комовцам смертный приговор. Санкционирование приговора и вина в гибели коммунаров была впоследствии признана В. Стрекопытовым: «Приказ о расстреле 12 комиссаров я подписал по требованию Пов­станческого Комитета», «После ареста в Гомеле представителей Сов. власти, повстанческий комитет вынес решение о расстреле 12 человек из числа арестованных, и я это решение подписал»84. Однако при этом В. Стрекопытов сообщил значимые обстоятельства: «На четвертый день, будучи окруженными со всех сторон, рискуя быть захваченными в плен, я, к моему сожалению, по настоянию матросов, примкнувших к бригаде, отдал приказ о расстреле 12 человек». Еще в одном месте следст­венных признаний он отметил: «Руководителей Советской власти г. Го­меля расстреляли примкнувшие к моему повстанческому отряду мат­росы»85. Мало оснований считать это добавление возможной попыткой снять с себя ответственность за самое тяжелое в содеянном в Гомеле. Зато оно дает ключ к разгадке страшной смерти гомельских коммунаров, характер которой диссонирует со стилем действий и руководителей, и рядовых повстанцев.

По более поздним воспоминаниям уцелевших узников, около полуночи в вагон с ревкомовцами «ворвалась группа офицеров, которые вновь до полусмерти избили арестованных. Затем последовала команда «За­ложники, выходи»86. Однако даже главный героизатор коммунаров и обвинитель «изверга Стрекопытова» Г. Лелевич несколько по-иному пере­дает тон происходившего, ссылаясь на газетную публикацию по свежим следам событий: «Около 1 часу ночи вошел начальник части, осаждав­шей “Саввой”. Он говорил с арестованными сначала в мирном тоне и расспрашивал о политической деятельности каждого из арестованных. Ему было указано, что некоторые товарищи не принимали никакого участия в защите “Савоя”, а также в предыдущей деятельности револю­ционных верхов. В конце разговора он стал читать политические нраво­учения арестованным и был немедленно прерван просьбой не агитировать перед смертью.

Через пять минут после его ухода, раздались громкие шаги входив­шего караула вместе с командой: «Заложники! Одеваться! Раз! Два! Три! Живо!»…Всего увели из вагона 14 человек»87.

Есть сведение, что казнь была совершена в расположенном недалеко сарае железнодорожника Магнусова.

Обнаруженные на следующий день тела свидетельствовали, что залож­ников добивали прикладами и штыками. Особо жестокая расправа про­изошла над председателем гомельской ЧК И. Ланге и его любовницей, секретарем исполкома П. Каганской, которая была скальпирована88.

Обращает на себя внимание еще один фрагмент показаний В. Стреко­пытова о событиях, произошедших примерно через месяц уже в украин­ском Прикарпатье: «Занюхавшиеся матросы убили женщину, которая была в положении, и, кажется, изнасиловали девушку, и кое-кого по­грабили. Это с ними было не в первый раз. До этого некоторые из них участвовали в ограблении отрядных денег и устройстве разных дебо­шей. Что дало мне повод с комиссией приговорить к расстрелу. Что в Олыке было и произведено»89. Это свидетельство дополнительно ука­зывает на тех, чьими руками был приведен в исполнение приговор Повстанческого комитета.

Остальные заключенные в эшелонах были увезены отступающими, но большая их часть позднее была оставлена в районе станций Василе­вичи и Нахов.

За период восстания в Гомеле, кроме коммунаров, жертвами стали несколько оборонцев «Савоя» и жителей Гомеля, убитых во время ар­тиллерийского обстрела города советскими частями. В ходе того же обстрела возник пожар во дворце князя Паскевича. В те дни в Гомеле работала прибывшая из Москвы комиссия Главмузея по спасению куль­турных ценностей в прифронтовой полосе во главе с В. Пашуканисом, которой повстанцы не чинили никаких препятствий. Из горящего дворца были вынесены наиболее раритетные вещи, а затем безвозвратно от­правлены в Москву вагоны со «100 пудами золота и серебра в произ­ведениях искусства». В целом, как докладывала в Москву присланная на расследование событий Е. Бош, «большого разгрома в городе нс про­изведено, пострадал Савой, сгорело главное здание замка и основа­тельно испорчена телефонная связь»90.

Кроме потерь, Стрекопытовское восстание принесло также серьез­ные изменения в статус Гомеля. Обсуждавшийся накануне вопрос о возможности создания вместо Могилевской Гомельской губернии 19 ап­реля 1919 г. был решен положительно. Одним из мотивов решения было восстановление и укрепление политико-административного ресурса Гомеля как стратегического пункта в белорусско-российско-украин­ском пограничье.

Примечания

  1. Г. Лелевич. Стрекопытовщина: Страничка из истории контрреволюционных выступлений в годы гражданской войны. 2-е изд. М, Пг., 1924. 55 с.
  2. Юрка Віцьбіч. Гомельскае паўстаньне (Стракапытаўскі мяцеж) // Антыбальшавіцкія паўстанні і партизанская барацьба на Беларусь Нью-Ёрк, 1996. С. 51-69.
  3. «Из истории не вычеркнуть…»: к 90-летию Стрекопытовского мятежа в Гомеле (март 1919 г.): сборник стаей / сост.: В. М. Лебедева, М. П. Чуянова. Гомель: ГГУ им. Ф. Скорины, 2010, 152 с.
  4. Данилов И. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // Архив рус­ской революции. T. 16. Берлин, 1925. С. 225.
  5. Памяць: Гісторыка-дакументальна хроніка Гомеля. У 2 кн. Кн. 1. Мінск, 1998. С. 258.
  6. Государственный архив общественных объединений Гомельской области (ГАООГО). Ф.2. Оп.1. Д.13.Л.10.
  7. Украінська Цэнтральна Рада: документа и материали. В 2-х томах. T. 2. КиУв, 1997. С. 181.
  8. ГАООГО Ф.2. Оп.1. Д.13. Л.274.
  9. Там же. Лл.9, 136.
  10. Государственное историко-культурное учреждение (ГИКУ) «Гомельский дворцово­парковый ансамбль». Архивное собрание музея. Ф.9. [Оп. не указ.] Д.1. Лл. 3-312.
  11. И Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.20.
  12. Памяць: Псторыка-дакументальна хроніка. Калінкавіцкі раён. Мінск, 1999. С. 120.
  13. Журавлев Н. Н. «Жили грешно – умерли с честью» // Молодой коммунар. Новости Ту­лы и Тульской области. 2013. 26 марта.
  14. А. Д. Карасев, В. Н. Надеждина. Гомель накануне Стрекопытовского мятежа (документы Государственного архива Гомельской области) // Мінулае павінна служыць людзям… : матэ- рыялы архіўных чытанняў “Р.П. Платонаў і пытанні архівазнаўства, археаграфіі, крыніца- знаўства і гісторыі Беларусі XX ст” (Мінск, 14 снежня 2005 г.), прысвечанных 75-годдзю з дня нараджэння Р.П. Платонава. Мінск: БелНДЩАС, 2005. С. 65.
  15. Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 30 мая.
  16. ГАООГО. Ф.52. Оп.1. Д.43. Л.16.
  17. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.50.
  18. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.40.
  19. Данилов И. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // Архив рус­ской революции. Т. 16. Берлин, 1925. С. 220.
  20. РГАСПИ. Ф. 17, он. 84, д. 17, л. 40.
  21. ДеМ. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 30 мая.
  22. Там же.
  23. Там же.
  24. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.40.
  25. Там же. Л.44.
  26. Там же, Л.51.
  27. Там же, Л. 138.
  28. Там же, Л.31.
  29. Там же. Л.ЗЗ.
  30. Гомельчанин [В. Бранд]. 23 марта 1919 // За свободу (Варшава). 1922. 23 марта.
  31. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. д. 17, лл. 35-36.
  32. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л. 139.
  33. Там же, л. 138.
  34. Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 30 мая.
  35. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.7.
  36. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 84, д. 17, л. 64 об.
  37. Там же. Л.70.
  38. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.7.
  39. Там же. Л.112.
  40. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 84, д. 17, л. 135
  41. Там же, л. 132.
  42. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.46, 80, 140.
  43. Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 30 мая.
  44. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.83.
  45. Там же, л. 8.
  46. ГАООГО. Ф. 2, on. 1, д. 13, л. 4, И, 11 об.; ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.86.
  47. ГАООГО. Ф. 2, оп. 1,д. 13, л. 133, 135, 139, 146.
  48. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.67.
  49. Там же, л. 68.
  50. Там же, л. 84.
  51. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.84.
  52. ГАООГО. Ф. 2, oп. 1, д. 13, лл. 13-15.
  53. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.68.
  54. ГАООГО. Ф. 52, oп. 1, д. 44, л. 6.
  55. Путь Советов (Гомель). 25 марта 1920 г.; ГИКУ «Гомелский дворцово-парковый ан­самбль». Ф.5. Д.5. Л.68.
  56. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.50.
  57. ГАООГО. Ф.52. Оп.1. Д.43. Л.26.
  58. Филиал государственного архива Эстонии (ERAF). Ф.129 SH. Оп.1. Д.5254. Л.48.
  59. Там же. Л.48 об.
  60. Гомелъчанин. 23 марта 1919 // За свободу, 23-24 марта 1922 г.
  61. Ф.129 SH. Оп.1. Д.5254. Лл. 197,198.
  62. Там же. Л.49.
  63. Там же. Л.49об.
  64. Там же. Л.49об.
  65. 65 Гомельчанин. 23 марта 1919 // За свободу. 1922. 23 марта.
  66. ГИКУ «Гомельский дворцово-парковый ансамбль». Ф.5. Д.5. Л.56.
  67. Кручинин А. А. Из Гомеля в Польшу через окрестности Петрограда, анабазис Тульско­го отряда в 1919-1920 годах // Военная история России XIX – XX веков. Материалы V Меж­дународной военно-исторической конференции, СПб., 2012. С. 280-310.
  68. Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 31 мая.
  69. Лебедева В. М Стрекопытовский мятеж марта 1919 г. – речицкая страница / В.М. Лебедева // Сёмыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Гомель: ГДУ імя Ф. Скарыны, 2010. С.309-318.
  70. Государственный архив Гомельской области (ГАГО). Ф.5. Д.640. Лл. 7, 10, 11
  71. ГАГО. Ф.5. Д.640. Лл.8,15.
  72. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.139; ГАГО. Ф.100. Оп.1, Д.598. Лл. 1-5.
  73. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л.136, 137, 137-об., 138, 140.
  74. ГАГО. Ф.100. Оп.1. Д.640. Л.7.
  75. ГАООГО. Ф.2. Оп.1. Д. 13. Лл.28-31.
  76. Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 31 мая.
  77. ГАГО. Ф.100. Оп.1. Д.З. Л.300, ЗООоб.; Д.599. Л.51; Д.597. Л.4, 277.
  78. Ф.129 SH. Оп.1. Д.5254. Л.52.
  79. Памяць: Псторыка-дакументальна хроніка. Калінкавіцкі раён. – С. 123-124).
  80. ГАООГО. Ф.52. Оп.1. Д.35. Л.75.
  81. За свободу. 1922. 24 марта; Де М. Из воспоминаний. Гомельское восстание // За свободу. 1924. 31 мая.
  82. Кручинин А. А. Указ. соч.
  83. ГИКУ. Ф.5. Д.5. Л.68, 70.
  84. Ф. 129 SH. On. 1. Д.5254. Лл. 198, 214.
  85. Ф.129 SH. Оп.1. Д.5254. Лл.38, 49 об., 191.
  86. ГИКУ Ф.5. Д.5. Л.89.
  87. Г. Лелевич. Указ. соч. С. 49.
  88. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф.1440. Оп.З. Д.214. Л.31.
  89. Ф.129 SH. Оп.1. Д.5254. Л.52.
  90. РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д.17. Л. 19.

Авторы: В. Лебедева, И. Такоева
Источник: Крестьянский фронт 1918-1922 гг. Сборник статей и материалов. / Под ред. А. В. Посадского. – М.: АИРО-ХХI. 2013. – 740 с. Ст. 122-158.