Православное военное духовенство в 1914-1917 гг.

0
417
Православное военное духовенство в 1914-1917 гг.
Снимок носит иллюстративный характер

В Российской империи с XVIII века существовал институт военного ду­ховенства. Последняя реорганизация управления военным духовенством произошла в 1890 г., когда была введена должность протопресвитера воен­ного и морского духовенства. Протопресвитер — высшее положение в среде белого духовенства — по своему статусу приравнивался к архиепископу и генерал-лейтенанту [1, с. 369]. В 1911 г. протопресвитером был назначен священник Георгий Шавельский, уроженец Беларуси (Витебская губерния). В 1914 г., накануне Первой мировой войны, по инициативе протопресвитера Георгия Шавельского состоялся первый съезд военного и морского духо­венства, итогом которого стало принятие инструкции-памятки для военного духовенства, определившей точный круг обязанностей военного священни­ка. В начале ХХ века в военно-духовное ведомство входило 730 священни­ков и 150 диаконов.

В годы Первой мировой войны число военных священников значительно увеличилось за счет мобилизации на фронт священнослужителей из епар­хий и составило уже более пяти тысяч человек [2, с. 359].

Православное духовенство принимало активное участие в организации медицинской помощи, как военным, так и гражданскому населению. В Минске за время войны было организовано рекордное количество лазаре­тов, — четыре сводных госпиталя. Один из них — Серафимовский лазарет духовно-учебных заведений Российской империи, размещавшийся в здании Минской духовной семинарии. 17 сентября 1914 г. молебен и чин освяще­ния совершил Минский епископ Митрофан (Краснопольский) (до этого — Гомельский викарный епископ). Начальником лазарета стал иеромонах Ни­колай (Муравьев), в то время единственный в России монах-хирург. У иеромонаха Николая был большой практический опыт: будучи студентом Военно-медицинской академии, он работал санитаром во время русско­японской войны.

Современники вспоминали иеромонаха Николая (Муравьева) как жизне­радостного, энергичного человека, «невольно привлекавшего к себе своей обаятельностью и своей отзывчивостью к нуждам ближнего». До войны Николай Муравьев снискал известность в Петрограде тем, что безвозмездно врачевал бедноту в рабочих районах. По просьбе епископа Митрофана иеромонах Николай возглавил также лазарет при архиерейском доме [3, с. 294-295].

Полковые священники, помимо выполнения своих пастырских обязан­ностей, работали в госпиталях, помогали на передовой, спасали беженцев от мародеров, помогали сослуживцам в решении бытовых проблем, вели пере­писку с родными раненых и убитых, а нередко, принимая участие в боевых действиях, проявлением личного героизма вдохновляли воинов. Так, например, священник 9-го драгунского Казанского полка Василий Шпичек, вылетев на лошади с криком «За мной, ребята!», поднял полк в атаку против австрийцев, которые бежали с поля боя [2, с. 322-323].

27 февраля 1915 г. в критический момент боя, когда части трех полков готовы были сдать свои позиции, священник 240-го пехотного полка Иоанн Терлецкий с крестом в руках появился на линии огня, чем воодушевил вои­нов на контратаку. Священник был представлен к кресту на Георгиевской ленте [2, с. 330]. Иеромонах Феликс (288-й пехотный Куликовский полк, 72-я пехотная дивизия) под шквальным огнем противника причащал тяже­лораненых. На следующий день командир полка попросил иеромонаха Фе­ликса сопроводить раненых на перевязочный пункт в сторону г. Даркемена. Подвода наткнулась на вражеский разъезд. Носильщики вступили в бой и в результате попали в плен. Священник сумел вывезти раненых и доставить их в лазарет. За войну иеромонах Феликс трижды награждался орденами [2, с. 331].

Об иеромонахе Евтихии (Тулупове), служившем в 289-м пехотном Коротоякском полку, оставила воспоминания певица Н. Плевицкая, работав­шая со старцем в госпитале. Ее поразило душевное спокойствие иеромонаха в условиях переполненного лазарета. Когда летом 1915 г. полк попал в окружение, на прорыв солдат повел с крестом в руках старец Евтихий, по­лучивший в этом бою смертельное ранение [2, с. 332]. Священник брест-литовского Свято-Николаевского Братского храма Константин Зноско-Боровский, будучи священником 8-го Финляндского стрелкового полка, за самоотверженное служение был награжден тремя орденами и золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте [2, с. 336]. Иеромонах Антоний (Смирнов) отказался покидать тонущий корабль, уступив место в шлюпке матросу. Протоиерей Парфений Холодный стал первым Георгиевским кава­лером среди священнослужителей. Он с тремя товарищами наткнулся на австрийскую засаду (порядка 20 человек) и убедил противника не стрелять, более того, сдаться в плен. К концу 1915 г. более полутора тысяч священни­ков получили награды. Георгиевского креста были удостоены 14 человек [2, с. 336-337]. На фронте наравне с рядовыми священниками трудились и ар­хиереи. Епископ Трифон (Туркестанов) в начале войны по собственному желанию отправился на Галицкий фронт в качестве полкового священника. Архиепископ Димитрий (Абашидзе) служил на одном из кораблей Черно­морского флота. Вблизи передовых позиций совершали богослужения Преосвященные: Минский Митрофан (Краснопольский), Гродненский Ми­хаил (Ермаков), Варшавский Николай (Зиоров), Холмский Анастасий (Грибановский).

Уникальным источником по истории этого периода является дневник гомельского священника Петра Рылло, который в 1914 г. служил на Холмщине. Во время боев на русско-австрийской границе он спасал мирных жи­телей от грабежей и насилия как со стороны австрийских, так и со стороны российских солдат. В воскресные и праздничные дни протоиерей Петр Рылло собирал своих прихожан в Туровом боре, где совершал для них утре­ню и Литургию на Св. Антиминсе, взятом из храма [4, л. 43-44].

Священник Петр Рылло подал прошение на имя протопресвитера Геор­гия Шавельского и в октябре 1915 г. был откомандирован на фронт в 11-ю армию Юго-Западного фронта в 6-й армейский корпус генерала В.И. Гурко [4, л. 89]. Будучи полковым священником, Петр Рылло испытал все тяготы окопной войны: отпевал, совершал молебны под обстрелом вражеской ар­тиллерии, подносил патроны, помогал в лазарете врачам и санитарам.

Отдельная тема — служение духовенства в условиях оккупации и плена. В начале войны архиереи приграничных западных епархий запретили свя­щенникам оставлять свои приходы. К этому распоряжению у священника Петра Рылло было довольно критическое отношение: австрийцы и немцы крайне недоброжелательно относились к русскому православному духовен­ству; отмечались многочисленные случаи угона священнослужителей в плен, издевательств над ними и их домочадцами и даже убийства. В реали­зации решений Гаагской конвенции об организации религиозной жизни во­еннопленных немецкое и австрийское руководство столкнулось с пробле­мой: большой процент православных (80 % от общего числа военнопленных российской армии) и недостаточное количество православных священников [5, с. 162]. Попытки привлечь к исполнению пастырских обязанностей като­ликов и протестантов встретили противодействие и со стороны верующих, и со стороны пастырей иных конфессий (особенно католиков).

При Святейшем Синоде была учреждена комиссия, под председатель­ством протопресвитера Георгия Шавельского, занимавшаяся проблемой духовного окормления военнопленных. Но, во-первых, решения Копенга­генской конференции, на которые можно было опереться при посылке свя­щенников в лагеря военнопленных на территорию Германии и Австрии, были приняты относительно поздно — в 1916 г. Во-вторых, до сих пор не известны случаи какой-либо организованной добровольной отправки ду­ховных лиц из России в лагеря военнопленных. Очевидно, их и не было из-за противодействия германо-австрийской стороны, которая православных священников характеризовала как «злоупотребляющих доверием подстре­кателей и носителей вражеской пропаганды». В-третьих, проблему органи­зации религиозной жизни в лагерях пробовали решить за счет православных священников, попавших в плен. Но содержание в плену военного священ­ства было таким тяжелым, что многие священники, если предоставлялась такая возможность, возвращались на родину, вопреки желанию протопре­свитера, который призывал духовенство до конца войны оставаться в плену, чтобы «подавать духовное утешение военнопленным» [5, с. 159].

Об условиях содержания в плену свидетельствует рассказ протоиерея Петра Рылло, который встретил священника Николая Чаловского, вернув­шегося из плена: «Вид его был ужасен. Еле живой, бледный, измученный, с впалыми глазами, одетый буквально в рубище — в какой-то рваный пиджа­чок, рваные брюки, ботинки, такую же изорванную шапчонку — он произво­дил впечатление старца-нищего. Рассказ его о переживаниях в плену заста­вил меня плакать, плакал и несчастный старик. После долгих странствий, оскорблений и оплеваний привезли его в Нижнюю Австрию в какое-то име­ние, где поселили с другими пленниками в каменном сарае, не-то конюшне, с цементным полом. «В этом помещении печей не было, приспособлений для спанья также никаких. Помещение согревалось нашим дыханием. На пол бросили нам солому, которая не менялась целую зиму до Пасхи. Соло­ма эта превратилась в труху, которая буквально ходуном ходила от множе­ства насекомых. Кормили нас всякими отбросами. От скученности, холода и недоедания появился тиф, который многих унес в могилу»» [4, л. 28-29].

С болью описывает Петр Рылло моральное разложение армии под воз­действием революционной пропаганды, которую австрийцы использовали в своих целях. Во время «братания» на Пасху 1916 г., помимо распростране­ния прокламаций с призывом сдаваться в плен, неприятель собирал инфор­мацию о русских позициях и наносил точечные удары, которые приводили к большим потерям [4, л. 100-101].

Протоиерей Петр Рылло отмечал, что экстремальные условия войны обостряли у людей религиозное чувство. Но оно нередко соседствовало с ожесточением и злобой, толкающей на святотатство, как, например, надру­гательство над Святым Крестом, который австрийцы (все-таки, христиане!) поместили в нужник, не говоря уже о неподобающем использовании свя­щеннического облачения солдатами. Однако, по признанию священника, никогда он не чувствовал такой теплой молитвы, как во время праздника Покрова в 1914 г. в Богородицком храме Кржешова под артобстрелом ав­стрийцев, или во время Литургии на открытом Антиминсе в лесу в окруже­нии своих прихожан, спасавшихся от бомбежки [4, л. 33-34, 44].

Диапазон настроений в священнической среде в разгар Первой мировой войны был довольно широкий: от духовного подъема до глубинного пере­осмысления христианского учения. Архимандрит Спиридон (Кисляков) (1875-1930), будучи полковым священником, своими проповедями подни­мал солдат в атаку. Он оставил свое фронтовое служение, когда увидел па­дающие бомбы с немецкого самолета, на крыльях которого чернели кресты. Крест — символ победы над смертью, и увиденное было пережито священ­ником как глумление над святыней, как позор всех христиан и его соб­ственный позор [6, с. 28-29].

Резко изменилось настроение на фронтах после Февральской революции 1917 г. Временное правительство своим либерализмом, в том числе и в во­просах религии (закон «О свободе совести», «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений»), спровоцировало анархию в войсках, отменив прежнюю субординацию. Конфессиональная политика Временного прави­тельства отличалась крайней противоречивостью: при провозглашенных свободах Православная церковь осталась под бдительным присмотром со стороны нового «демократического» государства, поскольку в сознании многих Церковь была прочно связана с прежним политическим режимом. Разрушение монархии бумерангом ударило по авторитету Русской право­славной церкви вообще и по авторитету военного духовенства в частности. После Февральской революции участились случаи издевательств над свя­щенниками со стороны солдат, изгнания их из армии, вплоть до физической расправы. Поводом для изгнания из госпиталя священника Иоанна Юхновского стало сделанное им замечание солдату, который проявил непочти­тельность к святыне. Священник Сергий Белозеров отмечал: «Матросы, понимая по-своему «свободу», не пожелали иметь постоянные богослуже­ния, к молитве ленивы, к храму нерадивы» [2, с. 373]. В редких случаях удавалось сохранить паству среди солдат, как, например, иеромонаху, бу­дущему архиепископу Тихону (Шарапову), который сумел организовать «Братство Христа Спасителя» [2, с. 374]. Но чаще всего в среде распропа­гандированных солдат священники, рискнувшие продолжить миссионер­скую деятельность, слышали сетования: «Поздно вы пришли. Опоздали. Почему раньше нам никто о Христе не говорил? Иными мы были бы тогда, и все было бы легче» [6, с. 34]. Поместный Собор, решавший вопрос вос­становления патриаршества в России, 24 августа (6 сентября) 1917 г., по предложению протопресвитера Георгия Шавельского, обратился к солдатам российской армии с призывом прекратить беспорядки в армии и продол­жить выполнять свой воинский долг. Однако ситуацию это не поправило.

Февральская революция — лишь следствие тех глубинных кризисных яв­лений, которые накапливались в Российской империи последние десятиле­тия. Церковные публицисты еще в годы первой русской революции отмеча­ли, что перспективы религиозного возрождения в стране призрачны: «Крайний упадок религиозного чувства — таков факт настоящего; полная безрелигиозность — такова перспектива будущего» [1, с. 142]. Выполнение в этих условиях пастырского долга проявило еще одну грань священническо­го подвига.

Список литературы

  1. Фирсов, С. Церковь в Империи: Очерки из церковной истории эпохи Импера­тора Николая II / С. Фирсов. — СПб.: САТИС-ДЕРЖАВА, 2007. — 460 с.
  2. Шарков, А. В. Крест Отечества. События и лица Первой мировой войны / А. В. Шарков, В. В. Грозов, Ю. А. Бествицкий. — Минск: Белорусская православная церковь; Международный благотворительный фонд «Семья-единение-Отечество», 2014. — 415 с.
  3. Бондаренко, В. В. Утерянные победы Российской империи / В. В. Бондарен­ко. — Минск: Харвест, 2010. — 448 с.
  4. Дневник протоиерея Петра Рылло (рукопись 1932 г.) // Архив Гомельской епархии.
  5. Нагорная, О. С. Религиозная жизнь российских военнопленных в немецких лагерях в годы Первой мировой войны / О. С. Нагорная // Отечественная история. — 2008. — № 5. — С. 56-164.
  6. Жураковский, А., священник. «Мы должны все претерпеть ради Христа.»: проповеди, богословские эссе, письмо из ссылки к своей пастве / А. Жураковский; сост. авт. биогр. очерка и коммент. П. Г. Проценко. — М.: Православ. Свято­Тихонов. гуманит. ун-т, 2008. — 348 с.

Автор: И.А. Грищенко
Источник:
Гомельщина. Вехи истории: материалы регион. науч.-ист. се­минара / М-во трансп. и коммуникаций Респ. Беларусь, Белорус. гос. ун-т трансп.; Гомельская епархия Белорусской православной церкви. — Гомель: БелГУТ, 2019. — С. 28-33.