Полесский каравайный обряд в пространстве культуры

0
675
Каравайный обряд с Полесья

Художественное творчество наряду с эстетической, познавательной и коммуникативной функцией выполняет и функцию педагогическую. Этот весьма непростой вопрос обстоятельно исследован нашим земляком, выдающимся психологом и знатоком литературы Л.С. Выготским. В своей фундаментальной книге “Психология искусства” он пишет: “Центральной идеей психологии искусства мы считаем признание преодоления материала художественной формой или, что то же, признание искусства общественной техникой чувства. Методом исследования этой проблемы мы считаем объективно аналитический метод, исходящий из анализа искусства, чтобы прийти к психологическому синтезу, – метод анализа художественных систем раздражителей. Вместе с Геннекеном мы смотрим на художественное произведение как на “совокупность эстетических знаков, направленных к тому, чтобы возбудить в людях эмоции”, и пытаемся на основании анализа этих знаков воссоздать соответствующие им эмоции” [1, с.5].

Комментируя эту работу Л.С. Выготского, Д.А. Леонтьев и В.С. Собкин отмечают: “Выготский двигался не от общей психологии к психологии искусства как частной области, а наоборот, от изучения искусства с критико­литературоведческих позиций к психологическому анализу искусства и уже затем – к общепсихологической теории. Поэтому так сильно еще в его “Психологии искусства” влияние идей А.А. Потебни, поэтому так легко вообще отказать его книге в психологичности, видя в ней лишь искусствоведческое исследование. Точнее, однако, было бы видеть в ней, вслед за Д.Б. Элькониным, “неклассическую психологию” [2, 38],

Очевидно, представление о том, что в произведениях искусства заложен значительный педагогический потенциал, выражено здесь вполне определенно. Более того, высказанный Л.С. Выготским тезис о необходимости начинать психологическое исследование непосредственно с детального изучения самого произведения искусства можно считать естественной реализацией того потенциала, который заложен в этих произведениях. При этом общая направленность предлагаемого Л.С. Выготским исследования отчетливо демонстрирует тот путь, следуя которому можно было превратить эти произведения в учебный материал адекватно воспринимаемый учащимися. Напомним, что, по Л.С. Выгот­скому, “общее направление этого метода можно выразить следующей формулой: от формы художественного произведения через функ­циональный анализ ее элементов и структуры к воссозданию эстетической реакции и к установлению ее общих законов” [1, 26]. Специфика подхода заключается в том, что Выготский не пытался связать эмоции людей с душевной организацией автора или читателей: “Мы не заключаем от искусства к психологии автора или его читателей, так как знаем, что этого сделать на основании толкования знаков нельзя. Мы пытаемся изучать чистую и безличную психологию искусства безотносительно к автору и читателю, исследуя только форму и материал искусства”. Суть самого метода заключается, в том, что “всякое произведение искусства естественно рассматривается психологом как система раздражителей, сознательно и преднамеренно организованных с таким расчетом, чтобы вызвать эстетическую реакцию. При этом, анализируя структуру раздражителей, мы воссоздаем структуру реакции” [там же].

В проекции на сферу образования эта общая методологическая установка может быть интерпретирована следующим образом: зигзаг управляемого учебного процесса в сторону глубокого и разностороннего анализа отдельно взятого произведения может привести к тому, что весь мощный внутренний заряд самого произведения окажется задействованным и существенно усилит формируемое педагогом воздействие на учащегося. С этой точки зрения предложенный Л.С. Выготским метод исследования вполне может рассматриваться и как главный рецепт построения эффективного литературного образования в средней школе и вузе.

В связи с тем, что от принятия или непринятия этого тезиса зависит очень многое, сам этот тезис нуждается в самых тщательных обоснованиях. Одним из них может служить ссылка на высокий научный авторитет автора этой идеи, тем более что его книга дает хорошую возможность глубоко погрузиться в предложенную им систему аргументации. В то же время какая-либо особо тонкая аналитическая и теоретическая работа, какие-либо экспериментальные поиски для реализации этой возможности не требуются, поскольку есть уникальная возможность увидеть эту схему в действии – в опыте, который накоплен и отшлифован в традиционной народной культуре на протяжении многих столетий. Именно об этой грани анализа рассматриваемого вопроса и пойдет речь далее.

В качестве искомого эталона гармонично организованной дешифровки, интериоризации символов и знаков высокого уровня может служить дошедший до нас с языческих времен развитый полесский свадебный каравайный обряд. В нем характерен длительный этап сакрализации каравая, вмещающего в себя все многообразие языческих представлений и верований, а также лаконизм и результативность использования сакральной наполненности каравая. Тем самым, каравайный обряд дает образец эффективной интериоризации любых двусторонних символов – символов вещи по А.Ф. Лосеву.

Вычленить из каравайного обряда встроенную в него педагогическую конструкцию помогает анализ фольклорно-этнографических источников за последние полтора столетия, а также анализ результатов фольклорных экспедиций в Белорусском Полесье, проведенных с 1980 г. по 1993 г. при участии автора [3,4]. Наиболее характерными этапами і каравайного обряда, каждый из которых сам по себе строго ритуализирован и сопровождается пением специальных песен, являются следующие этапы:

1) приглашение родственников и соседей на каравай,

2) расчинка каравая,

3) вымешивание каравая,

4) изготовление свечей,

5) подготовка печи,

6) изготовление каравая и шишек,

7) посадка каравая в печь,

8) печение каравая,

9) доставание каравая из печи,

10) украшение каравая,

11) перенос каравая в клеть,

12) угощение каравайниц,

13) раздел каравая,

14) прошение каравая.

С каравайным обрядом могли органично соединяться другие обрядовые ритуалы и действия – изготовление венка, посад невесты и жениха, вождение хороводов и пр. Данные этапы каравайного обряда хронологически делятся на два периода: первый (1-12) связан с изготовлением каравая и осуществляется в начале свадьбы, второй (13,14) связан с разделом каравая – им, как правило, свадьба завершается. Таким образом, каравайный обряд представляет собой не одномоментное действие, а развитый ритуал, длящийся в течение всей свадьбы, чем и облегчается задача его осмысления.

Существенную роль как в самом обряде, так и в его расшифровке играет тот факт, что полесский каравайный обряд сопровождался в прошлом и сопровождается сегодня пением песен, функционально и тематически связанных с обрядом. Они невелики по объему и лаконичны по содержанию. Вне обряда каравайные песни не исполняются. Репертуар их богат и включает с вариантами около 1000 текстов. Почти все они относятся к стадии выпекания каравая, несколько отстоящей от непосредственного свадебного действа. Содержание караванных песен раскрывает содержание обряда, и даже утрата того или иного обрядового действия или его элемента обычно компенсируется песней на эту тему. Это позволяет считать, что каравайные песни, прежде всего, служат той формой-каркасом, которая обеспечивает сохранение структурной целостности каравайного обряда, придает ему антиэнтропийную устойчивость при смене поколений. Эту функцию подтверждает и этой функцией объясняется тот факт, что в каравайных песнях присутствуют словесные реликты прошедших эпох, а также отголоски древних верований, обычаев, общественно-бытового уклада.

Столь уникальное положение каравайных песен дает редкую возможность увидеть как высшее по уровню образование сознания влияет на все другие уровни, воспроизводит их, формирует в определенном направлении. А в общем плане это показывает истоки основной черты художественного творчества, состоящей в том, что искусство в своих моделях “не фотографирует” действительность, а создает новую действительность, показывая “истину страстей, правдоподобие чувство­ваний в предлагаемых обстоятельствах” (А.С. Пушкин).

Анализ этой роли каравайных песен облегчается их разнообразием Так, производственные мотивы в каравайных песнях тесно переплетены с хвалебными, заклинательными, шуточно-сатирическими и эротическими, последние подкрепляются соответствующим ритуальным поведением.

Жанровая специфика различных каравайных песен, различие в функциях, которые они выполняют внутри каравайного обряда, позволяют выделить четыре типа этих песен – заклинательные, ритуальные, величальные и корильные. Опираясь на эти различия, поставленную задачу можно исследовать послойно – фактически с четырех сторон, определяемых каждой из групп каравайных песен. Это исследование проведено в работе [5].

Ритуальный хлеб-каравай на Полесье пекли и пекут обычно в доме жениха и в доме невесты, как правило, круглой формы, реже – в виде полумесяца. Он имеет богатую изобразительную символику: веточки с определенным количеством отростков, украшенные засушенными растениями, цветной бумагой и нитками и воткнутые в каравай, а также зооморфные, фитоморфные, антропоморфные, астральные, солярные, фаллические и геометрические фигурки из теста. Все это, в соединении с другими фактами, дает основание считать каравай то символом солнечного божества, небесного семейства, молодых, то богом-предком, богом брака, богом урожая и богатства, то мифологическим персонажем, тождест­венным мировому дереву.

Следует отметить, что каравай как материальный носитель социальной наследственности имеет одну неестественную для выполнения такой роли особенность – слишком короткое время существования. Всего лишь от начала до конца свадьбы. Отсюда можно заключить, что столь глубокая наполненность каравая символами и значениями – не самоцель, а следствие тех динамичных и интенсивных процессов, с которыми связано его появление.

Общая причина такой наполненности каравая угадывается дос­таточно легко. Очевидно, непредсказуемость последствий перехода к новым социальным отношениям и высокая значимость этих последствий для человека заставляют его искать опору во всей окружающей действительности – в природе, в личном и коллективном опыте и т.д. Поэтому если каравай выполняет роль именно такой, хотя бы и опосредованной опоры, то концентрация в нем всего спектра представлений об окружающей действительности выглядит вполне естественно.

И в самом деле, из тех же каравайных песен легко прочитывается, что каравай у полешуков соединяется с представлением о магии первого дня, то есть с представлением об изоморфности первого дня целой жизни, всему ряду дней и лет. Невыросший, подгоревший хлеб сулит несчастье в будущей совместной жизни. Но поскольку во время свадьбы дейст­вительно происходит закладка новых социальных отношений между молодыми, их родственниками, более широким окружением, причем первый опыт контактов в новой социальной роли за счет своеобразного импринтинга и стереотипизации тут же становится достаточно устойчивым образованием, то это представление о значении первого дня имеет под собой вполне реальную почву.

Предположение об активной роли каравая именно в переходный период позволяет по-другому интерпретировать и краткосрочность существования этого материального символа культурной традиции, выработанной в данной социокультурной среде. Краткосрочность существования, скорее всего, не только не случайна, но, напротив, есть главное качество каравая. Точнее, главным качеством является динамика его появления, сакрализации и использования в кульминационный момент свадьбы. Как показано в работе [5], именно в этой последовательной смене этапов и функций каравайного обряда скрыта та оптимальная педагогическая конструкция, которую можно считать универсальным алгоритмом расшифровки индивидом символов и понятий культуры высокого уровня абстракции.

Таким образом, рассматриваемый пример каравайного обряда наглядно показывает, что устойчивость и адекватность передачи такого емкого символа культуры, каким является каравай, происходит с опорой не только на форму данного знака, но и на многошаговый алгоритм расшифровки самой этой формы, что полностью соответствует исходному тезису настоящего сообщения.

Проведенные сопоставления наглядно показывают, что главный педагогический резерв в преподавании фольклора, литературы и других областей искусства состоит в использовании следующей простой схемы: максимально глубокая локальная расшифровка тех или иных объектов или форм искусства способствует попаданию индивида внутрь напряженного поля искусства, после чего оказывается задействованным тот педагогический заряд, который был заложен в этих произведениях раньше усилиями предыдущих поколений.

В частности, следует отметить, что поскольку фольклор явление синтетическое, соединяющее жест и слово, музыку и движение, то для его освоения необходимы погружения в целостную, емкую и многомерную среду фольклорного произведения. Некоторый опыт таких погружений уже накоплен. В частности, на филологическом факультете были проведены практические занятия по фольклору с театрализованными постановками различных этапов народной свадьбы. Любопытно было наблюдать, как намеченная выше, общая и достаточно абстрактная схема действительно срабатывает. С одной стороны, для театрализованного проигрывания тех или иных фрагментов свадебного ритуала студентам пришлось детально познакомиться и с каравайными песнями и с многочисленными частными ритуалами и обрядами, из которых состоит свадьба данного типа. С другой стороны, целостное воспроизведение освоенных фрагментов порождает эффект, который, если судить по эмоциональным реакциям участников, далеко выходит за рамки естественного удовлетворения даже от хорошо проведенного занятия. Можно было наблюдать и искорки глубокого изумления, которое испытывают студенты от самого прикосновения к неким тайным смыслам древних культурных форм.

Сказанное обозначает, что педагогический потенциал культурных образований, в том числе и таких архаичных как полесский каравайный обряд и сопровождающая его поэзия, действительно велик и может быть задействован при разработке и использовании алгоритмов проникновения под внешнюю оболочку совершенных форм культуры.

Литература

  1. Выготский Л.С. Психология искусства. – Мн , 1998
  2. Леонтьев Д А , Собкин ВС. Психология искусства и психологическая методология в ранних работах Л.С.Выготского // Вестник Московского университета. Сер. 14, Психология. – 1994. №4.
  3. Дементей Л.Л. Вяселле у Дружылавічах // Палескае вяселле / Уклад, і рэд. В.А.Захаравай. – Мінск,
  4. Ермакова Л.Л. Каравайный обряд как фолыслорно-этнофафический комплекс: Учебное пособие по курсу “Русское устное народное творчество”. – Гомель, 1999.
  5. Ермакова Л Л., Ермаков В.Г. Полесский свадебный каравайный обряд и педагогический фундамент культуры // Весці БАА. – 1996. № 3. – С. 15-34; №4.

Автор: Л.Л. Ермакова
Источник: Тураўскія чытанні: Матэрыялы Рэспублікаскай навукова-практычнай канферэнцыі (Гомель, 4 верасня 2004 г.) / Адк. рэд. У.І. Коваль. – Гомель: УА «Гомельскі дзяржаўны універсітэт імя Ф. Скарыны», 2005. – 249 с. Ст. 173-178.