Образ поляка в делах Гомельского ГПУ — УГБ НКВД БССР 1920-1930-х годов

0
225
НКВД и образ поляка

В последние полтора-два десятилетия и у нас, в Беларуси, и в Польше появилось не­мало публикаций, авторы которых, так или иначе, затрагивают проблему восприятия белору­сами поляков. Многие из них сходятся во мнении, что белорусский стереотип поляка не яв­ляется классическим образцом национального стереотипа — негативного, богато и ярко эмо­ционально окрашенного. Более того, возникают сомнения по поводу того, можем ли мы с уверенностью утверждать, что это действительно белорусский, естественным путём сло­жившийся стереотип, а не позаимствованный из российской пропаганды образ поляка или ассимилированный белорусами польский автостереотип.

Белорусские источники не дают нам основания считать, что оформившийся или, тем более, — развитый белорусский стереотип поляка существовал уже в новое время. В них име­ются только разрозненные его элементы, из которых со временем могла бы сложиться такая ментальная конструкция, как национальный стереотип. Но, как известно, для этого необходима благоприятная среда, которая смогла бы поспособствовать кристаллизации его недос­тающих элементов. Кроме того, процесс создания стереотипа не может активизироваться сам по себе, произвольно. Для этого необходим мощный толчок. И роль такого толчка, как пока­зывает практика, лучше всего выполняет межнациональный конфликт.

Но в истории белорусско-польских отношений 16 — начала 20 в. не было ничего, что свидетельствовало бы о том, что белорусы и поляки находятся в состоянии межнационального конфликта. Стало быть, не было ничего, что могло бы активизировать процесс создания белорусского стереотипа поляка с более или менее выраженными негативными чертами.

Однако после возрождения независимого Польского государства и польско-советской войны 1919-1920 гг., в результате которой Польша смогла не только отстоять собственную не­зависимость, но и существенно расширить свои восточные пределы, в том числе и за счёт Бе­ларуси, белорусско-польская межнациональная «гармония» была нарушена. Оказавшиеся в возрождённой Польше в качестве национального меньшинства, белорусы очень быстро почув­ствовали себя гражданами «второго сорта». И хотя им жилось, может быть, не хуже, чем их советским братьям, осознание того, что они не являются хозяевами на собственной земле, уг­нетало психологически, делало восприимчивыми к большевистской пропаганде, рисовавшей Советскую Беларусь чуть ли не «раем», а «белопанскую» Польшу — «карцером народов» [1].

Установленный в БССР большевистский режим с его яростной антипольской пропа­гандой довольно быстро добился того, чего не мог достичь в предшествующее столетье ца­ризм. В 20-х годах 20 века было закончено строительство образа враждебного белорусам польского государства и польского народа, отравленного ядом шовинизма и ксенофобии [2]. Выражение поляками национальной солидарности и патриотизма должно было воспринима­лось настоящим советским человеком как националистический, фашистский манифест, как проявление национальной вражды и антисоветизма. А красные вожди учили, что на врага надо смотреть через «прорезь прицела». Они же не позволяли ни на миг забыть, что враг на­ходится рядом.

После заключения Рижского мира для польского национального меньшинства в Со­ветской Беларуси настали не лучшие времена. Это поляки прекрасно осознавали. Опыт про­шлого не позволял им сомневаться насчёт своего будущего. Но они и предположить не мог­ли, что действительность окажется ужаснее самых мрачных прогнозов.

В общественном мнении царской России всегда присутствовало убеждение, что поля­ки представляют собой деструктивный элемент, а Царство Польское является постоянным очагом нестабильности и смуты. При этом русские политики отказывали полякам в полити­ческой самостоятельности. Их рассматривали как орудие Запада в его борьбе с Россией. По­тому полякам отказывали и в праве считаться достойным врагом, который честно, по-рыцарски, сражается со своим противником, а не выступает в качестве провокатора, управ­ляемого великими державами. В качестве альтернативного примера — как достойный, благо­родный противник, рассматривалась, например, Турция.

После Октябрьской революции дихотомия «Россия — Запад» не только сохранилась, но и обрела новую форму противостояния двух систем, двух «миров», двух «образов жизни». Поляки в большевистской идеологии и пропаганде выступали всё в той же роли «орудия За­пада», на этот раз — буржуазного, контрреволюционного. Помощь стран Антанты Польше во время польско-советской войны 1919-1920 гг., действительно имевшая место, играла только на руку тем, кто создавал образ поляка-врага, наймита мирового империализма.

В конструировании данного образа советскими идеологами и пропагандистами актив­но использовались особенности традиционного восприятия белорусами поляков. С одной стороны, узнаваемость образа обывателем обеспечивала высокую степень его доверия к тем, кто его рисовал. С другой — давала возможность «образотворцам» корректировать эти эле­менты так, как это было необходимо, дополнять их, «правильно» расставлять акценты.

Из всех исторических источников, которые позволяют судить об этом процессе, осо­бого внимания заслуживают протоколы допросов обвиняемых и свидетелей, составлявшиеся следователями ОГПУ — НКВД, а также обвинительные заключения по делам поляков — «вра­гов народа». Эти документы переносят нас из мира ментальных образов, которые мирно су­ществуют в сознании обывателей, не являясь руководством к практическому действию в от­ношении того, кто признан «чужим», в кровавую действительность, когда этих «чужих», объявленных врагами, уничтожали, «растирали в лагерную пыль». Скорые и неправедные суды (если до них вообще доходило дело), антипольские пропагандистские кампании в со­ветской прессе, позволяют говорить о том, что образ поляка-врага выполнял, помимо основ­ной своей политико-воспитательной, мобилизующей классовое сознание функции, также и иную — развлекательную. Советский обыватель становился неравнодушным очевидцем, а иногда и соучастником зрелищ-расправ, жертвами которых становились поляки — «враги на­рода». Он отвлекался от насущных внутренних проблем, от раздумий над их причинами, ко­торые неминуемо привели бы к небезопасным выводам о политике большевистской партии и советской власти. Большевики довольно быстро поняли, что травить кого-то, выбранного на роль «врага», идеологически выгодно: это отвлекает народ от внутренних проблем.

Поляки Беларуси ещё в ходе польско-советской войны поняли, что в «стране Сове­тов» оставаться поляком будет небезопасно.

Враждебное отношение к ним белорусов стало предметом серьёзного обсуждения польской общественности ещё в канун польско-советской войны. Так, польская газета „Gіos Narodu” в августе 1918 г. констатирует: «Отношение белорусского населения к польским хо­зяевам недоброжелательное, а вернее плохое. Ухудшилось оно ещё и по причине образова­ния польского корпуса и вследствие желания получить компенсации за опустошения, произ­ведённые белорусами в польских имениях» [3]. В октябре того же года польская пресса ри­сует уже куда более мрачную картину. Газета „Czas” пишет: «Польскость, которую не смог­ли уничтожить Новосильцев, Муравьёв, Клигенберг и другие преследователи нашего народа, гибнет сегодня от руки диких большевистских орд. В Лепельском и Сенском уездах, в кото­рых эвакуация (немцев — А. К.) уже закончилась, местное население, защищая спокойствие и порядок, а в первую очередь — поляки всех слоёв, уничтожаются зверским способом. Им от­резают носы и уши, сажают на кол, закапывают живьём, а тех, кому даруют жизнь, увозят в специально созданные для этого концентрационные лагеря, в которых несчастных ждёт но­вая опасность убийств и насилия. Достояние культурной работы целых веков гибнет в пла­мени огня… Так гибнут поляки… Гибнет народное имущество» [4].

Не удивительно, что после польско-советской войны многие из белорусских поляков стремились скрыть свою национальность. Сделать это было несложно, т. к. поляки в Белару­си были серьёзно затронуты процессом ассимиляции и во многих случаях по внешним при­знакам уже никак не отличались от белорусов, в окружении которых жили. В отчёте Мозырьского Польбюро за ноябрь-декабрь 1924 г., имеется, например, следующая констатация: «Около 75 % населения (округа — А. К.) — это бывшая обрусевшая польская шляхта, которая в большинстве разговаривает на белорусском языке, за исключением Кустовницкого сельсо­вета, где в большинстве разговорный язык польский. Александровский польский сельсовет, находящийся в близком соседстве с Советской Украиной, имеет разговорный язык украин­ский, на котором говорят около 95 %. Среди вышеуказанного населения, благодаря влиянию ксендзов, шляхты и кулаков, развит очень сильно польский шовинизм и религиозный фана­тизм, более всего среди женщин» [5, с. 115]. Именно эти свойства польского национального характера с конца 1920-х годов белорусские поляки предпочитали не демонстрировать без особой нужды.

Тем не менее, как раз этой части и были серьёзные проблемы. В выписке из доклада Мозырьского Окротдела ГПУ по состоянию на 5-е марта 1927 г. есть тому подтверждение: «Одна старуха, уходя домой (с собрания по случаю дня Красной Армии, 23 февраля — А. К.), сказала, что польская армия является «нашей гордостью и если бы не было польской само­стоятельной республики, то Советская власть не организовывала бы самостоятельных нацсельсоветов» [6, с. 149].

Так что органы следствия считали одной из своих основных задач добиться признания поляками своей национальности, что было равносильно признанию ими стандартного набора преступлений, к которым они имели «национальную предрасположенность».

Примером тому может служить дело Миткевича Станислава Феликсовича [7]. В ре­зультате отсидки в «парилке» — режимной камере, представлявшей собой находящейся в подвале цементный мешок площадью 3,75 м2, куда втискивали 20-25 человек, обвиняемый сознался, что он — поляк, намеренно скрывавший свою национальность [7, л. 10]. После этого признания следователь уже, видимо, привычно вносит в дело следующее определение: «На­ционалистически настроен, восхваляет польский народ и польское государство, постоянно в разговорах внушает, что скоро будет война с Польшей и Польша при содействии Германии победит СССР» [7, л. 25].

Фигурант другого дела — Бельский Владимир Игнатьевич, в анкете арестованного на­звал себя поляком [8, л. 5]. Видимо, в принципиальных соображениях. Однако следователей всё равно интересовало, почему обвиняемый, получая паспорт, назвал себя белорусом. И хо­тя Бельский не назвал никаких причин, можно догадаться, что это было сделано в целях самосохранения. В протоколе допроса другого такого же, как В.И. Бельский, «врага народа» — Вераксо Франца Антоновича мы вновь сталкиваемся с подобной ситуацией. Этот обвиняе­мый также не смог назвать причин, которые заставили его при получении паспорта назвать себя белорусом [9, л. 7]. Хотя причина, видимо, была та же, что и в предыдущем случае.

Иногда следователи игнорировали формальности и не добивались признания обви­няемыми своего польского происхождения. Так, например, в деле Граховского Иосифа Францевича имеется анкета [10, л. 4], где обвиняемый пишет, что он — белорус. Какие-либо документы, свидетельствующие о признании им себя поляком, в деле отсутствуют. Но это всё равно не помешало в обвинительном заключении назвать Граховского И.Ф. поляком [10, л. 16], со всеми вытекающими из этого следствиями.

Разумеется, вдумчивого, добросовестного следователя не мог не интересовать вопрос о причинах сокрытия обвиняемыми своей национальности. Ведь и сегодня, при всех откры­тых фактах преступной деятельности «работников» ОГПУ-НКВД, «стряпавших» дела «вра­гов народа», нет сомнения и в том, что в их разработку попадали также и истинные враги со­ветского государства. Среди последних и в самом деле оказывалось немало поляков.

«Польская организация войсковая» («ПОВ»), по обвинению в принадлежности к ко­торой в 1930-х — начале 1940-х годов органы ОГПУ-НКВД фабриковали дела, действительно существовала. Она была создана в октябре 1914 г. по инициативе Ю. Пилсудского. Действовала она и в Беларуси. В задачи её входили: диверсионная деятельность в тылу советских войск, сбор разведывательной информации, агитационная работа. В декабре 1918 г. «ПОВ» вошла в состав Войска Польского.

По версии же ГПУ, «ПОВ» начала формироваться в 1924 г. Под надуманным предло­гом её дальнейшего, якобы, функционирования с 1933 г. по 1939 г. были арестованы тысячи и тысячи человек. Фабрикация дел «ПОВ» использовалась НКВД и для репрессий в Запад­ной Беларуси после воссоединения её с БССР [11, с. 546-547]. Однако, несмотря на очевид­ную нелепость обвинений против подавляющего большинства репрессированных, вряд ли стоит сомневаться в том, что в числе арестованных и осуждённых по делам «ПОВ» действи­тельно были лица, занимавшиеся шпионской и диверсионной деятельностью, члены под­польных вооружённых антисоветских формирований. Не надо забывать, что массовая реаби­литация осуждённых по делам «ПОВ» в 1950-1990-х годах была проведена лишь на том ос­новании, что они были осуждены внесудебными органами [11, с. 547].

Как было «установлено» спецслужбами, особую роль в деятельности «ПОВ» играли священники римско-католической церкви. Ксендзы, пользовавшиеся большим авторитетом среди польского и, частично, белорусского населения, как нельзя больше подходили на роль руководителей антисоветского подполья. И хотя бы некоторые из них накануне и во время польско-советской войны действительно были членами «ПОВ». На такую роль, например, подходит ксёндз Чирский Франц Фомич, который признался на допросе, что вступил в «ПОВ» в первой половине 1920 г. и всемерно использовал костёл для того, чтобы «уберечь молодёжь от советского влияния и воспитать. в национально-патриотическом и религиоз­ном духе, привить ей любовь к Польше.» [12].

Не должно быть сомнения и в том, что польская разведка регулярно забрасывала на советскую территорию свою агентуру, впрочем, как и советская — на территорию Польши. И заброшенные агенты время от времени попадали в сети ЧК — ГПУ. Так, например, в сентябре 1923 г. в здании Могилёвского городского театра был схвачен некто Карчмарек Игнатий Владимирович, 1883 года рождения, уроженец Ленчицкого уезда Калишской губернии. На допросе он сообщил, что выполнял пробное задание II отд. Генерального штаба Войска Польского по изучению «настроения населения, касающегося поляков». Он подробно рас­сказал, каким образом перешёл польско-советскую границу, как обзавёлся учётной воинской книжкой на чужое имя и т. д. [13, л. 24-25].

Впоследствии, когда поиски «врагов народа» приняли куда более широкие масштабы, появились шаблоны, которые являли собой утрированное подобие уголовных дел начала 1920-х годов, фигурантами которых были истинные участники боёв с Красной Армией — солдаты Войска Польского или балаховцы, а также агенты польской разведки, схваченные с поличным на советской территории.

В 1930-х годах найти таких людей было практически невыполнимой задачей. Дела ста­ли «стряпать» буквально «из ничего». Но после воссоединения Беларуси в сентябре 1939 г. у следователей НКВД появился обширный «фронт» работы с бывшими (истинными и мнимы­ми) участниками боёв с Красной Армией из числа польских осадников, перебежчиками и т. д.

Во время польско-советской войны 1919-1920 гг., как правило, эти люди были весьма молоды, никаких стойких политических убеждений не имели, и потому к участию в классо­вой борьбе, пролетарской революции или, наоборот, — в контрреволюции, не были предрас­положены. К борьбе с большевиками, если они действительно её вели, их толкала не классо­вая неприязнь, а польский патриотизм и связанная с ним ненависть к России, вне зависимо­сти от того, «красная» она или «белая».

Очень показательным в этой связи является дело Богинского Адама Иосифовича [14], «активного борца против советской власти», имевшего «. от польского государства награду — медаль и осаду» [14, л. 83]. Из него выясняется, что во время польского наступления на Петриковщине Богинский благоразумно скрывался в лесу. Потом, когда перестали звучать выстрелы, он решил пойти в г. Петриков, в костёл. Придя в город, он пообщался с польскими солдатами, был ими накормлен, морально приободрён и, порядка ради, сдан в дефензиву. Там его не сочли подозрительным и отпустили, напомнив, что долг каждого поляка — сражаться за свою Родину. Затем он побывал на службе в костёле и увидел состоявшийся после неё парад польских солдат. Был впечатлён. В душу молодого поляка глубоко запали слова ксендза, благословившего польских воинов, заклеймившего позором советскую власть и «большевиков-убийц». Ещё более понравилась Богинскому патриотическая речь польского офицера. В результате у молодого поляка появилось желание служить в польской армии и он записался в неё добровольцем [14, л. 18].

Вряд ли эта история была плодом вымысла самого обвиняемого — уж очень прозаиче­ским и искренним было его дальнейшее повествование о себе. Вряд ли и следователю прихо­дилось изощряться: слишком серьёзные аргументы изначально были в пользу обвинения («ме­даль и осада»). Потому можно вполне серьёзно относиться к материалам данного уголовного дела. Тот факт, что у следователя, который вёл протокол допроса обвиняемого, не возникло желания иронизировать по поводу внезапного пробуждения у А.И. Богинского патриотиче­ского чувства, красноречиво свидетельствует о том, что даже такие неромантические (во вся­ком случае — во время исполнения ими своих служебных обязанностей) особы, как следовате­ли НКВД, признавали наличие у поляков такого национального качества, как патриотизм. Со­гласно принципам большевистской дедукции, любой поляк, в любой располагающий к тому момент времени мог поддаться влиянию патриотического порыва, подобного тому, который заставил А.И. Богинского добровольно вступить в Войско Польское и встать на защиту Оте­чества, польского народа, его интересов и идеалов. Потому было логично каждого поляка вос­принимать как потенциального врага советского государства и советского народа.

Материалы дел обвиняемых в антисоветской деятельности поляков не лишний раз до­казывают, что это были достаточно образованные, интеллектуально развитые люди. Во вся­ком случае, достаточно развитые для того, чтобы не верить бездумно большевистской пропа­ганде и, самостоятельно анализируя жизнь страны Советов и международную обстановку (даже воспринимая её в искажённом советскими средствами массовой информации и пропа­ганды свете), приходить к небезопасным для того времени умозаключениям. Так, например, в деле по обвинению некоего Василия Леонардовича Пржевальского в шпионско-вредительской деятельности [15] характеризуется помощник паровозного машиниста депо ст. Жлобин Липский Иосиф Брониславович, который, якобы, и вовлёк Пржевальского в эту деятельность: «Липский. всегда восхвалял жизнь в Польше, говорил, что в Польше хорошо живётся, что там всё дёшево, всё можно достать, что там нет никаких притеснений нациям. Отмечал Польшу, как высококультурную страну, что польское государство пользуется большим уважением у всех крупных государств (таких — А. К.), как Германия, Англия и ряд других. Заявлял, что русский народ не в состоянии управлять государством, что это есть самый некультурный народ. Коммунистов называл предателями народа, (говорил — А. К.), что они ведут страну к неминуемой гибели, приводил примеры о тех трудностях, которые имелись в стране, в особенности в продовольственном снабжении, (утверждал — А. К.), что благодаря предательской роли большевиков народ в России вымирает» [15, л. 27].

Фигурант другого уголовного дела (по обвинению Кундо Владислава Игнатьевича и др. в контрреволюционной, националистической деятельности) [16], Ядловский Михаил Фердинандович, позволял себе высказывать вслух суждения ещё более высокого аналитического уровня. Этот «политобозреватель» осенью 1935 г. по вопросу продажи КВЖД сказал: «Совет­ская власть боится — отдали КВЖД задаром и Беларусь отдадут без боя, как отдали железную дорогу, потому что за советскую власть драться никто не пойдёт. Япония совместно с Герма­нией пойдут против Советского Союза. Япония начнёт там, а Германия с Польшей здесь, зай­мут Украину и Беларусь. В Беларуси будут поляки, а на Украине — немцы. Япония отрежет Дальний Восток и Сибирь. Советская власть останется с одной Москвой» [16, л. 250-251].

Разумеется, высказывать такие мысли вслух в обществе, которое стало утрачивать элементарные представления о человеческой порядочности, в обществе, в котором царил дух доносительства, было крайне неосмотрительным. Вот, например, свидетель по делу Гомель­ского филиала «ПОВ», инспирированному в 1933 г., Громыко Григорий Иванович (предсе­датель колхоза «Новая жизнь» Рудня-Столбунского с/с., дер. Рудня-Столбунская) сообщает о Гулевиче Александре Константиновиче — одном из многочисленных обвиняемых по этому делу: «В ноябре 1932 г. ездил совместно с Гулевичем А. К. в г. Ветку, где у нас был разговор о нации, о костёлах, где Гулевич говорил: «Я, человек бывалый, везде был, и в Америке по­был и лучше польской нации я не встречал, народ очень справедливый.» [17, л. 182]. Его националистические, в трактовке следователей, высказывания, сопровождались антисовет­скими выпадами. Так, Гулевич Франц Егорович, другой свидетель по этому же делу, доно­сит: «Гулевич Александр в присутствии колхозников говорил: «Работать-то мы работаем в колхозе, но что толку с этого, что мы получили за наши трудодни? Всё отдадут государству, а нам что останется? Голодную смерть нам не миновать» [17, л. 184]. Этот же свидетель до­носит на ещё одного своего однофамильца: «Гулевич Иван Павлович в ноябре 1932 г. в при­сутствии крестьян-колхозников говорил: «Из ваших колхозов выйдет то, что на Украине. Там забрали всё во всех колхозах для государства и теперь разбежались кто куда и нам, на­верное, придётся разбежаться, ибо так жизнь нетерпима, ходим голые, босые, голодные. Колхозы построены для того, чтобы всё забрать для государства» [17, л. 184].

Материалы многих уголовных дел наводят на мысль, что поляки довольно часто вели себя подобным опрометчивым образом, видимо, стремясь соответствовать на деле лозунгу, знакомому каждому советскому ребёнку по его первой книжке — Букварю: «Мы — не рабы, рабы — не мы!». Причём куда больше мужчин-поляков в этом деле проявили себя женщины-польки. Они, как правило, не вдавались в политику, а просто на бытовом уровне демонстри­ровали своё культурное превосходство на «русскими», обуславливая его при этом своей принадлежностью к польской нации.

Так, например, в деле Д. 18385-с [16] фигурируют как обвиняемые Щуко Альбина Викентьевна (1907 г. рожд., уроженка г. Пинска) и Фальковская Анна Станиславовна (1904 г. рожд., уроженка г. Гомеля). Обе дали показания друг на друга. А.С. Фальковская сообщила на допросе: «Щуко Альбина высказывала ненависть к русским и считала их очень грубыми. Одновременно защищала поляков и эту национальность она считала выше остальных» [16, л. 18]. Ставила в пример Фальковской, старшая сестра которой вышла замуж за русского, то, что она вышла замуж за поляка: «Вот я вышла замуж ни за кого бы то ни было, но за поляка — это своя, польская кровь» [16, л. 19].

А.В. Щуко была более многословна: «Фальковская как польская патриотка всегда старалась держать себя выше всего. и унижать остальные нации. Однажды, в 1926 г., в ста­ром клубе Ленина она во время танцев высказала: «Пусть русские смотрят, как поляки тан­цуют, только поляки могут культурно жить и чисто одеваться, а русские никогда так не бу­дут жить, как поляки» [16, л. 130]. В показаниях других фигурантов дела имелись примерно такие же примеры национального высокомерия Фальковской. Это позволило следователю резюмировать: «Фальковская Анна за весь период нахождения на указанной выше работе (переработочный пункт — А. К.) проводила работу по созданию национальной розни между поляками и русскими. К последним относилась враждебно и с презрением, называла русских «хамами» и даже не хотела с ними разговаривать, считая недостойным для поляка быть в близких отношениях с русскими. Нацию польскую Фальковская считает выше всего. Такое поведение Фальковской. по отношению к русским . было видно для каждого рабочего переработочного пункта» [16, л. 265].

Судя по материалам дела, собираясь вместе, женщины (да, видимо, и не одни они) не стеснялись в выражении патриотических чувств. Так, А. В. Щуко сообщает: «Когда пили, то произносили тосты: «Пусть живёт наша Польша, пусть живёт наш польский кружок» [16, л. 126]. Пели песни, например, — «День крови и славы»: «Сегодня день крови и славы,…/ Орёл белый, смотря в небо, полетел. / Кто умирает, вольным будет, / А кто умер — вольный дав­но. / Припев: / Эй, кто поляк, на пулемёты! /Живи свободно, Польша, живи! / Таким пламе­нем восторженным / Труба наша врагам гремит. / Пройдём Вислу, пройдём границу, /Будем все поляками, /Дал нам пример пан Костюшко, /Как побеждать умеем» [16, л. 125] (сохра­нён оригинальный текст протокола — А. К.).

Бывало, конечно, и поляки позволяли себе отходить от свойственных им рассуждений о культурном превосходстве поляков над «русскими» и влезать в сферу политики. Например, очередной свидетель по делу о «ПОВ» сообщал о некоей Соболевской, которая жила в Польше у мужа с 1921/1922 г. по 1927 г.: «Соболевская рассказывала весной 1933 г., что в Польше живётся хорошо, всего много, и нет никаких трудностей, как здесь, а у нас всё доро­го, хлеба нет, страшная дороговизна.» [18, л. 166]. Разумеется, до «высокой политики» умозаключениям Соболевской было далеко. Это были не более чем констатации очевидных отличий в жизни обывателей двух стран. Им было далеко до «антисоветчины», которую по­зволял себе другой фигурант этого же дела — С.А. Желток. Закржевский Леон Игнатьевич, крестьянин-единоличник д. Сеножатки, на допросе сообщил, что Желток Станислав Алек­сандрович в беседе с ним о трудностях и тяжёлой жизни польского населения при советской власти сказал: «Все буржуазные государства усиленно готовятся к войне против Советской России. Война должна быть в ближайшее время, причём в первую очередь с большевиками будут воевать поляки, поэтому и нам не нужно спать, мы уже сейчас должны готовиться. Мы, трудящиеся поляки, должны помочь польским войскам с тем, чтобы последним было легче захватить Белоруссию, и тогда мы скорее освободимся от ига большевиков. Нужно раз и навсегда понять, что так жить дальше нельзя, ибо с каждым годом наше положение всё ухудшается. Большевики, чем дальше — всё больше нас угнетают, и мы, как покорные овцы, им подчиняемся.» [18, л. 136].

И хотя в данном случае не уточняется, в чём именно проявилось ухудшение жизни поляков в БССР, отдельные свидетельства этого ухудшения можно найти без особого труда. Так, например, в протоколе допроса свидетеля Карпашевича Иосифа Ивановича идёт речь о заведующем польской школой им. Каспржака и интернатом при школе Нае, а также его же­не, которая руководила драмкружком при данной школе и заведовала польским сектором Гомельской центральной библиотеки. Сам Най административными обязанностями не огра­ничивался и преподавал польский язык и литературу.

Свидетель даёт именно такую оценку деятельности Ная, которая позволила бы ему зарекомендовать себя лояльным к советской власти человеком, правильно понимающем по­литику большевистской партии, и, тем самым, избежать опасности быть переквалифициро­ванным из «свидетеля» в «обвиняемого». Он сообщает: «Воспитание в школе велось в на­ционалистическом духе, вместо нашего (т. е. советского — А. К.) воспитания ученикам при­вивались патриотические, националистические чувства. Дети (большая их часть) чаще бы­вали в костёле, чем на безбожных собраниях. Школьная библиотека засорена националисти­ческой литературой. Национализм Ная, как я теперь думаю, прорывался в таких, например, выражениях: «Здесь собрались поляки, значит, надо говорить по-польски» [17, л. 191-193].

А ведь на заре советской власти в Беларуси отношение к национально-культурным интересам польского меньшинства было совсем иным. В циркуляре «Всем Уотнаробразам» 1919 г., например, говорилось о том, что в среде польского населения (прифронтовой полосы Гомельской губернии — А. К.), находящегося под опекой и непосредственным влиянием ксендзов и кое-где оставшейся шляхты, царят косность, пошлость, невежество и отсталость» [19, с. 72]. Рекомендовалось потому обратить самое серьёзное внимание на работу с этим на­селением, с целью выработки у него «определённого коммунистического мировоззрения» [19, с. 72]. Польско-советская война, однако, показала, что «коммунистическое мировоззре­ние» вовсе не мешает полякам быть польскими патриотами.

В 1923 г. руководящие лица Агитпропотделом ЦК РКП и Польбюро ЦК РКП всё ещё терпеливо разъясняли партийцам на местах, что сильный национализм польского населения питается воспоминаниями о национальном гнёте царской России, что его клерикализм вы­ращен гонениями царского правительства и католическими ксендзами, которые являются проводниками просвещения и культуры на польском языке [20, с. 91]. Они рекомендовали наглядно показывать, что советская власть не является исключительно русской властью. От­чётливо понимая, насколько дорожит польское население польскими школами, библиотека­ми и вообще культурно-просветительским делом, призывали обратить серьёзное внимание на развитие культурно-просветительного дела на польском языке. При этом признавалось, что польское население «в течение десятилетий преследований научилось нелегально добы­вать просвещение на родном языке». Фактически признавалось и то, что и без внимания со­ветской власти польское просвещение не зачахнет. Но предполагалось, что уравнение в правах польских советских школ со школами на других языках явится главным стимулом сове­тизации польского населения [20, с. 91].

В конце 1920-х, а тем более в 1930-х годах ситуация была уже совсем иной. Но об этих изменениях, судя по всему, поляки объективно судить не хотели или, что ещё хуже, — не мог­ли. Трепетно относясь только лишь к собственному праву на свободное национально­культурное самовыражение и развитие, они, видимо, просто не замечали того, что в Советской Беларуси представители титульной нации имели по этой же части не меньшие проблемы. И, скорее всего, не хотели замечать! Как показывают материалы изученных дел, для поляков ни­каких белорусов не существовало — их окружали только «русские». В данной связи уместно привести цитату из издававшегося в 1921-1922 гг. в Вильне еженедельника «Беларускі звон”: “Поляки. никого и ничего, кроме поляков и польскости, вокруг себя не видят. Евреев они за людей не считают. Литовцев мало — их можно задушить. А белорусы — это выдумка. Их нико­гда не было, и нет» [21, с. 1]. Впрочем, поляки не были исключением — для следователей ОГПУ и НКВД белорусов, видимо, также не существовало. В данном случае они говорили с под­следственными поляками «на одном языке», прекрасно друг друга понимая.

Таким образом, изучение следственных материалов Гомельского ГПУ — УГБ НКВД 1920-1930-х годов позволяет утверждать, что элементы традиционного восприятия белору­сами поляков, белорусского их стереотипа, выявлявшиеся в показаниях свидетелей и обви­няемых, использовались следователями органов государственной безопасности при форму­лировании ими обвинительных заключений. В трактовке «чекистов» зафиксированные в данном стереотипе качества польского национального характера выглядели уже вполне ан­тисоветскими: патриотизм — как национализм, этническая солидарность — как шовинизм, свобомыслие — как контрреволюционность, осознание причастности к европейской культуре — как готовность продаться буржуазному Западу. Материалы спецслужб, хотя и имели пред­взятый характер, зачастую становились фактической основой для дальнейшей их пропаган­дистской «доработки» журналистами и разного рода политинформаторами, «обогащавшими» белорусский стереотип поляка ярко выраженными негативными чертами.

Литература

  1. Карцер народов // Звезда. — 1923. — 29 апреля. — С. 1.
  2. Кротаў, А. М. Вобраз Польшчы і палякаў у беларускім перыядычным друку 1920 — 1929 гадоў: аўтарэф. дыс.на суіск. вуч. ступ. канд. гіст. навук / А. М. Кротаў; БДУ. — Мн., 1997. — 21 с.
  3. Archiwum Akt Nowych (AAN). — Pіik 100. — Dziaі L. B. U. II. 2b. — L. 484.
  4. — Pіik 100. — Dziaі L. B. U. II. 2/2. — L. 280.
  5. Отчёт Мозырьского Польбюро за ноябрь и декабрь месяцы 1924 г. // Лебедев, А. Костёл и власть на Гомельщине (20 — 30-е годы XX в.) / А. Лебедев, В. Пичуков, кс. С. Лясковски. — Варшава-Люблин-Гомель: Институт национальной памяти — Институт Центрально­Восточной Европы, 2009. — С. 115-116.
  6. Выписка из доклада Мозырьского Окротдела ГПУ БЕЛ по состоянию на 5-е марта 1927 г. // Лебедев, А., Пичуков, В., кс. Лясковски С. Указ. шч. — С. 148-149.
  7. Архив Управления КГБ Республики Беларусь по Гомельской области (АУКГБРБГО). — Д. 6755-с.
  8. АУКГБРБГО. — Д. 15884-с.
  9. АУКГБРБГО. — Д. 11766-с.
  10. АУКГБРБГО. — Д. 7898-с.
  11. Біч, М. Польская арганізацыя вайсковая / М. Біч // Энцыклапецыя гісторыі Беларусі: у 6 т. Т. 5. / Беларус. Энцыкл; Рэдкал.: Г. Г. Пашкоў (галоўны рэд.) і інш. — Мн.: БелЭн, 1999. — С. 546-547.
  12. Протокол допроса 1937 г. ноября 16 дня Чирского Франца Фомича // Лебедев, А., Пичуков, В., кс. Лясковски, С. Указ. соч. — С. 390-391.
  13. АУКГБРБГО. — Д. 8756.
  14. АУКГБРБГО. — Д. 20007-с.
  15. АУКГБРБГО. — Д. 15047-с.
  16. АУКГБРБГО. — Д. 18385-с.
  17. АУКГБРБГО. — Д. 2870-с. — Т. 10.
  18. АУКГБРБГО. — Д. 2870-с. — Т. 6.
  19. Всем УОТНАРОБРАЗАМ // Лебедев, А., Пичуков, В., кс. Лясковски С. Указ. соч. — С. 72.
  20. Зав. Агитпропом Гомельского Губкома в Польское Бюро // Лебедев, А., Пичуков, В., кс. Лясковски, С. Указ. соч. — С. 91.
  21. Вільня, 17 красавіка 1921 г. // Беларускі Звон. — 1921. № 4. — С. 1-2.

Автор: А.М. Кротов
Источник: Известия Гомельского государственного университета имени Ф. Скорины, №6(63), 2010 г.