Книжная культура Ветки

0
183
Книжная культура Ветки

С момента своего основания в силу исторических причин Ветка на долгие годы стала притягательным центром церковной полемики, образования староверов, а ее церкви и монастыри — «школой книжности и письменности». Сюда, на белорусские земли, со всех концов России на протяжении двух с половиной столетий несли люди свою «духовную пищу», сберегая ее больше своей жизни. Первые сведения о множестве книг у старообрядцев Ветки оставил секретарь ко­ролевской комиссии Петр Полтев, который проводил тут расследование 18 января 1690 г. [1, с. 5]. Об огромных книжных богатствах старообрядческих монастырей и скитов упоминали все исследователи XIX — начала XX в., выделяя при этом Ветковский Покровский мужской монастырь. В своем донесении в министерскую канцелярию 14 октября 1735 г. (после первой «выгонки» Ветки) полковник Сытин сообщал, что отобрал он в этом монастыре 682 книги, «да особливо разных мелких книжек полтора мешка» [2, с. 221]. Согласно же «Ведомости об отправленной пра­вительствующего Синода Сенату и канцелярии Министерского Малороссийского правления, забранной в Ветковском монастыре утвари» (1736 г.) в Московскую Синодальную канцелярию отправлено 807 книг, 1,5 мешка рукописей, при этом учебной литературы 130 единиц [3, 3-18].

В середине XIX в. об этом же монастыре, но находящемся уже на Стародубских землях (после второй «выгонки» Ветки в 1764 г.) протоиерей Т. А. Верховский писал: «Он пользовался глубоким уважением у всех старообрядцев. … Утварью церковной и ризницею может равняться с богатейшими монастырями». А к его Покровской церкви «за громкое имя из разных стран Российской империи не толь­ко мужской, но и женский пол стекался, как в древний Иерусалим» [4, с. 177].

Хранителями древних рукописей и старопечатных книг были, прежде всего, старообрядческие монастыри и церкви. Основатели ветковских монастырей (По­кровского, Лаврентьева, Макарьева, Никольского) отличающиеся «выдающимся умом», большой начитанностью, стремились собрать при них богатые библиотеки. Книги стекались на Ветку буквально со всей России. Старообрядцы, не без осно­ваний считавшие себя спасателями не только «древнего благочестия», но и древ­них книг, уносили их из церквей, монастырей, скупали на ярмарках. Это убеди­тельно подтверждает и картотека с названиями монастырей, церквей, составлен­ная нами по записям в книгах.

В фондах ВМНТ есть старопечатные книги из нескольких московских цер­квей, в том числе из церкви св. Георгия, «что у Спасских ворот»: два «Трефологиона» (1638 г.) и «Октай» этого же года. Как сказано в продажных записях, «с ведома Вознесенского м[о]н[ас]т[ы]ря игумени Варсонофии Буторлиной» они были проданы в 1700 г. попом этой церкви Петром Андреевым «для ветхости … на иныя церковныя потребы» [5, л. 380 об.; л. 23 об.]. Впоследствии эти книги при­надлежали церкви Сергия Радонежского ветковской слободы Косицкой.

Подобные записи отражают позицию официальной церкви того времени по отношению к дониконовским изданиям. Борясь с ними, она освобождала от них свои библиотеки. Старообрядцы же незамедлительно пополняли ими церковные и личные собрания.

К сожалению, реконструировать библиотеку хотя бы одного из местных старообрядческих монастырей представляется маловероятным. Сохранившиеся немногочисленные описи XIX в. отражают, в основном, наличие служебной лите­ратуры, находящейся в церквях. Например, в «Описи движимого и недвижимого имущества в Покровском Климовском мужском монастыре в церкви во имя По­крова Пресвятой Богородицы» перечисляются следующие книги: “Миней месяч­ных служб” — 12, “Устава” — 2, “Апостола” — 3, “Праздничных миней” — 4, “Общая минея” — 1, “Обиходник” — 1, “Евангелие” — 1, “Часослова” — 2, “Житие Николы чудотворца” — 4, “Триоди постных” — 2, “Триоди цветных” — 2. Из певчих книг: “Ирмосы” — 2, “Октаи” — 2, “Триодь” — 1, “Праздники” — 4 [6, л. 207 — 207 об.]. По поводу собрания книг в этом же монастыре в XVIII в. летописец Я. Беляев пишет: «Такожде книг печатных церковных полное удовольствие» [7, л. 3].

В описях церквей ветковских монастырей Пахомьева и Никольского указа­но лишь общее количество служебных книг — 45 и 50, хотя сказано, что в моленной келье мужского Никольского монастыря находились «замечательные по древности своей» книги [8, л. 83 об.].

При закрытии старообрядческих монастырей в середине XIX в. рукописи изымались чиновниками Министерства внутренних дел и миссионерами официаль­ной церкви в административном порядке. Частично книги поступали в единовер­ческие монастыри. Так, при ликвидации Никольского и Пахомьевского монасты­рей книги передавались в Макарьевский монастырь, приведенный в 1844 году в единоверие [9, с. 136]. Во 2-й половине XIX в. историком Лилеевым М.И. было обнаружено и описано свыше 200 рукописей, поступивших в библиотеку Чернигов­ской духовной семинарии из монастырей Ветковско-Стародубского региона [10]. Среди них сборник «Разговоры российские» с посланиями настоятеля Покровско­го монастыря Михаила Калмыка 1780 г. [11, с. 107], полемические сочинения Ни­кодима Стародубского, настоятеля Злынковского монастыря Живоначальной Тро­ицы и Успения Богородицы [12, с. 163-166]. Это те же произведения, которые пе­речисляются Я. Беляевым в его «Летописи Ветковской церкви».

О ветковских келейницах Лилеев М.И. писал: «При следствиях у них нахо­дилось значительное собрание икон и книг, церковно-богослужебных и учитель­ных, старопечатных, рукописных» [13, с. 389].

В инвентарных описях ветковских и слободских церквей, составленных в 1920-е годы местными властями, значится сравнительно небольшое количество книг. Причем, иногда в разных списках имущества одной и той же церкви их число неодинаковое. Например, по одной описи 1923 г. в ветковской Покровской церкви находилось 32 служебные книги [14, л. 6], по другой этого же года — 42 [15, л. 64]. В Успенском молитвенном доме слободы Леонтьевой по одной описи — 31 книга [16, л. 1], по другой — 14 [17, л. 6]. В инвентаре имущества ветковской Святотроиц­кой церкви перечисляется «Евангелие напрестольное», Апостол, «Устав церков­ный» и 23 книги «для чтения и пения» [18, л. 1]. В молитвенном доме деревни Косицкой — 15 книг [19, л. 44], в беспоповской общине деревни Попсуевки находи­лось 30 печатных и 2 «письменныя не служебныя» книги [20, л. 38].

Стоимость книг по сравнению с иконами была в среднем в 1,5-2 раза выше. Это прослеживается по всем описям, где указаны цены.

По нашему предположению, не только большое количество так называемой «прочетной» литературы, но многие служебные книги находились в личных собра­ниях старообрядцев, поэтому ни в каких списках они не могли отразиться. Это в некоторой степени подтверждается и документом, обнаруженном нами в одной из местных рукописных книг. Это лист бумаги нач. XX в. с «Описью Божественыхъ служебныхъ книгъ принадлежащихъ Прокопию Трифоновичу Золотухину» [21]. В ней перечисляется 17 книг: «Напрестольное Евангелия Иосифа Патриарха печати, Апостол старой печати, Толковое Евангелия старой печати, Благовестник Феофи- лакта Булгар[с]каго старой печати в городе Львове, Книга Ефрема Сирина старой печати, Пролог за Март Апрель и Май, Пролог за Сентябрь Октябрь и Ноябрь, Апостол старой печати, Псалтырь иследованый старой, Треодь посная старой печати, Актай на 1, 2, 3 и 4 гласъ, Минея Празничьная, Цветная треодь, Кононик 70 Кононов, Месячная Минея на Генварь, Часаслов, Чосовник» [22].

О большом количестве книг у слобожан, которые «свято хранили их в кла­довках, сундуках, на тяблах не как вещи, имеющие ценность, как нечто старое, но как материал для поучения и чтения назидательного и душеполезного» писал в конце XIX века Мельников-Печерский [23, с. 219] Свидетелями именно такого отношения к древней книге явились сотрудники ВМНТ в 1983 г., когда попали в дом Ирины Григорьевны Долговой и увидели на столе раскрытую книгу, которую она читала. Как оказалось, это был «Апостол», напечатанный И. Федоровым в 1574 г. во Львове. Шестнадцать поколений от рук мастера до Ирины Григорьевны связали тонкой нитью столетия и донесли до нас удивительную любовь и уважение к Слову.

Несмотря на «выгонки», неоднократные «великие» пожары, войны, ветковская земля и до нашего времени сохранила не только уникальные памятники древ­ней книжной культуры, но и ее традиции.

В конце 1960-х годов ветковчанин Федор Григорьевич Шкляров собрал уникальную библиотеку старопечатных и рукописных книг, которая затем послу­жила основой для создания музея в Ветке. Сейчас собрание этого музея насчиты­вает более 500 печатных и рукописных памятников XVI — начала XX в.

В нач. 1970-х годов московской археографической экспедицией было найде­но в этом регионе около 500 старопечатных и рукописных книг. Из них сложился Ветковско-Стародубский фонд московской университетской библиотеки. Среди этих книг и рукописное Евангелие XV в., переданное Ф. Г. Шкляровым [24, с. 53]. Из редчайших московских изданий этого фонда И. В. Поздеева, возглавлявшая экспе­диции в Ветковско-Стародубский регион в 1971-1973 гг., отметила «Часовник» 1650 г., известный ранее только в Оксфордской библиотеке Бодлейана, «Псалтырь» 1650 г., «Часовник» 1651 г., «Канонник» 1652. [25, с. 67].

В 1980-е годы в этот фонд поступило еще более чем 150 книг [26, с. 238].

Белорусское собрание Древлехранилища Пушкинского Дома в эти же годы тоже значительно пополнилось рукописями из Ветковского региона [27, с. 448].

Многочисленные воспоминания местных жителей, зафиксированные нами, также свидетельствуют об уникальных памятниках, бытовавших на ветковской земле. Например, в деревне Тарасовке Тараканов Никита Демьянович, 1910 года рождения рассказывал о том, что в 1960-е годы он подарил «Острожскую библию» И. Федорова в Каунас. У него же был московский «Апостол» (1564) И. Федорова, который «во время войны солдаты отрыли и использовали на свои нужды». Из Тарасовки был вывезен и «Статут Литовский» [28, л. 4 об.].

В начале 2000-х годов в данном регионе были найдены две уникальнейшие рукописи XVII в., имеющие прямое отношение к одному из известных русских полемистов, философов, переводчиков, редакторов Евфимию, келарю московского Чудова монастыря. Первая является оригиналом его перевода с греческого языка на славянский книги Симеона Фессалонитского, сделанного им впервые в 1686 г. Именно эта рукопись впоследствии была издана в московской типографии. Вто­рая — рукописный сборник, в который входят публицистическое сочинение Евфимия «В умления свяіценническаго» и его перевод 1688 года толкования на литур­гию Германа патриарха Константинопольского («Во святых отца нашего и испо­ведника Германа святейшаго архиепископа Константинопольскаго история цер­ковная и таинственное зрение»). Этот Сборник также готовился к печати, но, ве­роятнее всего, он так и не был опубликован [29].

В собрании ВМНТ среди наиболее редких изданий дониконовской печати — книги первых русских и белорусских мастеров: И. Федорова и П. Мстиславца («Апо­стол». Львов, 1574, «Евангелие». Вильно, 1575, «Евангелие учительное». Заблудов, 1569); А. Невежи («Триодь цветная, М.,1591, «Апостол». М., 1597); а также копии этих книг, сделанные в конце XVI в. В. Гарабурдой в Виленской типографии куп­цов Мамоничей; книги лучших мастеров московских печатных дворов 1-й пол. XVII в.: И. А. Невежина, Фофанова, Федыгина, Бурцова, Кириллова, Иванова, Ради­щевского. Издания последнего («Евангелие». 1600-1606, «Устав-Око церковное». 1610) исследователи ставят на высочайший уровень по красоте и совершенству оформления. В музейной коллекции и первая книга печатного двора Киево-Печер­ской лавры «Анфологион» (1619). На широкое распространение печатной книги в народной среде в XVIII в. повлияли старообрядческие типографии в Клинцах и Янове, а также те, которые выполняли заказы староверов: в Супрасле, Почаеве, Вильно, Гродно, Могилеве. Значительную часть музейной коллекции составляют книги этих типографий.

Книжные собрания ВМНТ, ГОКМ, экспедиционные материалы позволяют нам выявить «круг необходимых» служебных и четьих книг. Поповская среда, ес­тественно, заботилась о полном «круге книг», необходимых для Богослужения. Это, прежде всего, “Минеи”, “Евангелия”, “Апостолы”, “Триоди”, “Уставы”. У беспоповцев скорее можно было найти «прочетную» литературу: “Прологи”, “Бе­седы святых отцов церкви”, “Маргариты”, “Цветники”. И безусловно каждая се­мья как одних, так и других имела “Псалтыри”, “Часовники”, “Часословы”, кото­рые часто переиздавались в XIX в., поскольку активно использовались в качестве учебных книг. Среди житийной литературы наиболее распространенным было «Житие Николы». В среде старообрядцев популярностью пользовалась и литера­тура, направленная против их вероучений, поэтому у них мы обнаружили такие книги XVIII в. как «Пращица» и «Розыск».

Исследование богатой книжной культуры ветковских старообрядцев позво­ляет нам говорить об их довольно глубоком знании русской, а также перевод­ной литературы, истории, многих древних источников, что часто давало им воз­можность побеждать в спорах со своими противниками. Свидетельство этому на­ходим и у Якова Беляева в «Летописи Ветковской церкви»: «А я прочитовал кни­ги и доказывал, которое несходство будет со священным писанием» [30, л. 176]. Это же пристрастие он отмечает и у отца Никодима: «А сочинял он более всегда от книг, да у него выписки были, к спорам принадлежащие за тем, что, когда он был в Москве, то всегда упражнялся в спорах, оттого и наточился» [31, л. 77]. Старообрядцы вовсе не игнорировали неслужебные книги новой печати. Более того, они изучали их и использовали в своих диспутах. На эту тему есть интерес­ные рассуждения у того же Якова Беляева: «Представлял я ему премного описа­ние, что разумным ради сведения читать велено и засвидетельствовал тем, что от еретик достовернейшее писание бывает. А еще мне не чить, как я могу ересь и правду знать, за что и Златоуст оправдался, что читал Оригоновы книги, да не точию читал, но любил. Второе, что наша церковь за нужду немощи, что старин­ными четеями не удовлетворится, принуждена занимать не в разуме, но по пись- мени, как сказать минеи четии Баронии и тем подобные все не гнушались и во всех обителех есть и читают не токмо по кельям, но и жертвенник. Из этого вре­да себе не ощущали, а что касается у оца Михаилы, у того новопечатных книг и довольно было, только кроме служебных, а служебные не точию были бы прием­лемы, но нихто и не держал, разве только ради справки» [32, л. 30 об.]. О трудно­стях вообще вести споры со старообрядцами и об огромном авторитете книги в их среде писал в конце XIX в. единоверческий священник Иоанн Малышев: «Как бы ни были справедливы мои ответы и разъяснения, но если под руками нет кни­ги, которою я могу доказать справедливость слов своих, то и говорить не стоить: старообрядцы, по обычаю, не поверят. Делается это — во-вторых, чтобы испы­тать меня, могу ли я скоро во множестве книг подискать те тексты, которые нуж­ны для разъяснения спорного тезиса» [33, с. 119-120]. В том , что с последним справлялись старообрядцы, можно убедиться по их “Ответам” (один из жанров полемической литературы). Даже в коротком изложении “Ответов” на восемь воп­росов (составлены в 1865 г. как опровержение священной иерархии древнепра­вославной церкви и присланы из Москвы) местный автор, сказавший о себе, что он «купеческого звания, занятый торговыми делами», аргументируя свои доказа­тельства, цитирует самые разные источники: Евангелие, Благовестник, Макарьев- ские Четьи Минеи, Книгу о вере, Прологи, Маргарит, Кормчую, Паралиномен (Паралипоменон), Материалы Вселенских Соборов, Сочинения Осипа Волоколам­ского, ж. “Русский вестник” за 1863 г., Историю XII в. [34].

Старообрядцы довольно ревностно относились к читаемым текстам, часто проверяли и сверяли их. Об этом свидетельствуют записи на полях книг. Напри­мер, в «Триоди цветной» (1591) находим помету, сделанную местным жителем в начале XX в.: «Проверил и подписал сие Ефрем Борисенко уставщик слоб[оды] Попсуев[ки] в Треоди печатной при Иосифе Патриархе в лето 7156 (1648)» [35, л. 84]. А в «Евангелии учительном» (1633) нейкий М. А. Галкин из слободы Новый Крупец в конце XIX в. записал: «Кой чего нету в етой книги» [36, л. 1]. Подобные записи говорят о глубоком знании текстов, активном владении ими, прекрасной ориентировке в них.

Многие исследователи отмечают у старообрядцев знание древнерусского, церковнославянского языков, а также палеографии, что помогало им не только анализировать тексты, но даже доказывать подделки некоторых документов [37, с. 32]. На последнем припереплегном листе «Пращицы» (1726) из фондов ВМНТ (куда вошло подложное дело на Мартина-еретика) есть рассуждения одного из читате­лей книги:

«Вопрос почему на Мартина Соборъ вошель въ пращицу подложный? От­вет: нетолько в пращецу могло войти подложное сказание о Мартине, какъ въ книгу полемическую, а вотъ и въ древле церковные книги въ ходили подложные сказания аименно:

Пролог 22 мая о Михидесеке Вопреки священ[ного] писания апост[ол] 115-е зач. Смотри Кирилову [книгу] лист — 4-й. Кормчая 3)85 прав[ило] св[ятых]. Апостолъ л 24. Кормчая 2-е прав[ило] в Соборе л. 177» [38, л. последи, форзац].

Примечательно стремление читателя дать точные ссылки на источники. Это характерно, как отметила И. В. Поздеева, для авторов большинства ветковских сборников, что говорит в пользу развитой и древней письменной и культурной традиции [39, с. 63].

Многие современные исследователи старообрядческой литературы прихо­дят к выводам, что старообрядцы часто приводили достаточно стройную систему доказательств своих исходных положений [40, с. 23].

Одним из важных аспектов, включаемых в понятие книжная культура, на наш взгляд, является этический. И заключается он не только в том, что Книга занимала особое место в нравственном становлении человека, но и в самом отно­шении к ней и к чтению. Удивительно то, что старообрядческая среда не только донесла до сегодняшнего дня древнюю книгу, но сохранила традиционную культу­ру общения с ней. Ту культуру, для которой характерно было признавать книгу «честнее чистаго злата и серебра и многоцветнаго бисера и камений драгих», по­скольку «яко же птица бесъ крылъ не может на высоту возлетети тако и умъ не можетъ домыслитися бесъ книгъ како спастися» [41, л. 8]. Книга приравнивалась к свету. И, если «первый свет есть Христос бог наш» («душу просвещает»), «вторый свет — дневный» («очи просвещает»), то «третий свет — святыя книги» («обнажают и освещают все зло и добро в нас») [42, л. 11].

В предисловии к сборнику «Кириллова книга» (1644), чтение книги сравни­вается с вкушением меда для праведных и грозным оружием для врагов: «Посем начинается сия бл[а]женная книга чести, аки камение драгое и бисерие нести, им яко медвеныя соты вкушати,… или яко оружием препоясався супостат сещи…» [43, л. 6]. А в послесловии она — «воистину подобна великому кораблю, обремененному великим богатством» [44, л. 560]. Эта книга изобилует записями на полях. Букваль­но следуя словам автора: «И вам бы возлюблении предобрую сию книгу неленос- тне прочитати и совсе усердием внимати», читатель XIX в. оставляет свои замеча­ния, толкования, ссылки на другие источники, отправления к иным текстам этой же книги. Тем самым он становится собеседником автора. А эмоциональные поме­ты «зри!», «пойми!» с изображением «руки указующей», обращения к будущему читателю: «Отсель читай с рассуждением, умомъ разумевай» [45, л. 263], делают его нашим собеседником.

Сравнение книги с грозным оружием — далеко не просто образ. Именно так воспринимали ее не только в старообрядческой среде. Примером тому может по­служить рассказ, записанный нами от Быковой Прасковьи Кузьминичны, 1894 года рождения в деревне Леонтьево. «Утром рано зарей пришли к нам люди: чи можно у вас вобыск сделать? Говорят, у вас оружие есть.

— Помилуйте, никакова оружия нет у нас.

Почали всюдых-всюдых вобыск. Подошел один в угол, там книг много, они и говорят: «Ну, вот и оружие, а вы говорили, что нету». Наклали целый мешок книг.

— Дедушка, бери!

А дед: «Я уже не возьму».

— Бери!

Дед шубейку одел, книги взвалил на себя и пошел. С тех пор мы ево болын и не видали. Ему было тода, в 1931 году, 70 лет. Это свекор мой — Быков Никифор Иванович» [46, л. 11].

Книги во все времена разделяли «огнепальные» судьбы старообрядцев. В «Праздниках певчих», написанных в слободе Огородне в начале XX в. на одном из последних припереплетных листов читаем: «Сия книга была обречена к сожжению колеблющимися совестию младоумными. По внушению Божию спасена 1937 года неодна апять книг, Боброва Мария Тим[мофеевна» [47, л. последи, форзац.].

Многие современные исследователи, в том числе Щапов Я. И., пишут о почитании книги, как важнейшего источника информации, у приверженцев старых обрядов в большей степени, чем в какой-либо другой среде [48, с. 13]. Это так, но согласимся и с Бубновым Н.Ю., считавшим, что «на Руси ценилась душеполезность содержащихся в книге идей, а не информация как таковая» [49, с. 36]. И, наверное, поэтому нравственный аспект в постижении знаний был на первом ме­сте. Не столько умом должен был постигать человек книгу, сколько трепетом ду­шевным, особенно, если это божественное слово. Этому учили молодых наставни­ки: «Со вниманием и тихостью читати, а не борзяся. Принимать стихи кротостию от сердца своего» [50, л. 248].

В восприятии старообрядцами книги, в отношении к ней мы можем наблю­дать момент удивительного слияния человеческой личности и самой книги, что, по мнению И. В. Поздеевой и явилось «инструментом сохранения и воспроизводства всего объема традиционной культуры как системы в старообрядческой среде» [51, с. 4]. Один из самых ярких образов, отождествляющих книгу с личностью, создал протопоп Аввакум в своей «Книге толкований» [52, с. 172]. Но подобный пример мы можем привести из современности. В 1987 г. сотрудники ВМНТ привезли в деревню Огородню, в дом Александры Савельевны Кушнеревой (1909-1995) кни­гу «Житие Николы» (XIX в.) в обмен на «Минею» (XVII в.). Она приняла ее, заплакала и сказала: «Ну вот, наконец-то, хозяин появился в доме» [53, л. 7].

Книгу как самое ценное наследство передавали из рода в род, благословляя ею своих детей: «Сия книга отдана моему сыну родному во благословление Про­хору Агафонову Андрееву сие подписал отец его Агафон Павлович Андреев. 1863 году» [54, л. 1-й форзац.]. Если имущество делилось между родственниками, книга участвовала как одно из главных достояний. В «Минее общей» XVII в. сообщается, что «Сия книга по разделу досталася Артемию Васильеву Смирнову от братьев» [55, л. 611].

Книгу вкладывали в церковь на помин своей души, родительской или в память о целом роде. Это действительно был великий вклад. И в традиционных по этому поводу записях в ней страстно проклинались на несколько веков те, «кто дерзнет ее от Храма того взяти». Это считалось смертным грехом.

Такое отношение к книге в старообрядческой среде в целом рождено тради­ционной для Древней Руси точкой зрения на нее и на слово. «По средневековым представлениям, — пишет Б. А. Успенский, — мир — это книга, т. е. текст, воплоща­ющий в себе Божественный смысл» [56, с. 346]. По словам Григория Паламы, «все­ленную можно назвать сочинением Самоипостасного Слова» [57, с. 97]. Одновре­менно, являясь «книгой», этот мир познавался через нее и, прежде всего, через язык церковных писаний. По христианскому мировоззрению, Слово — это Бог, воплотившийся в образе Исуса Христа, который, следовательно, несет в себе этот словесный образ-символ. Поэтому так же, как за Христа, за «аз единый», по выра­жению Аввакума, готовы были его последователи подняться на дыбу, сгореть в огне. Этим, на наш взгляд, объясняется и трепетное отношение к реставрации книг. Мастера-переплетчики старались сохранить даже самые крошечные фрагменты текста, даже единую буковку. В качестве примера можно привести «Псалтырь» XVII в. из фондов ВМНТ, реставрированный в XIX в. [58].

Святость книги была равноценна святости святых. Отсюда и особое их хра­нение. «Книг у нас много было. У него, у отца, специальный шкафчик был — там все эти книги. Уже туды, боже сохрани, — ничего. Он говорил: «Поаккуратней вы с книгой, это как святое. А шо вы так обращаетесь» [59].

Авторитет книги в старообрядческой среде настолько был непререкаемым, что, по словам ветковчанки Черноглазовой М. А., «никогда на книгу книжка не говорили, только книга, уважительно» [60, л. 33 об.]. Особое отношение к книге сказывается и в том, что почти во всех записях (вкладных, дарственных и т. д.) это слово пишется с большой буквы. Нельзя не согласиться с И. В. Поздеевой: «…ста­рообрядчество складывалось как культура, поднявшая книгу на истинно христиан­скую высоту…» [61, с. 18].

Естественно, в этой среде не могли не продолжиться письменные традиции Древней Руси, средневековья, не могла не рождаться оригинальная полемическая, философско-богословская литература, послания, духовные стихи. Первые сведе­ния, подтверждающие это, находим в «Летописи Ветковской церкви»: «К книгам и до нас были охотники: первой Иван Лексеев беспоповец, опосле которого осталась и реторика ево сочинения, в которой и проповедь о Ветке, да ево же скорописание две реторики Лихудиевые и диалектика у меня, а у Михайлы Егорова грамматика ево сочинения. Да он же сочинял и о бегствующем священстве и протчих сочине­ний много. …Второй: Климовский жа житель Макар Стефанов, у которого я купил Раймондулиеву книгу… А книг ученых весьма довольно у мене и у прочих было» [62, л. 109].

Один только этот отрывок говорит об удивительном разнообразии интере­сов старообрядцев, о широте их взглядов. Несмотря на свой крайний консерватизм во взглядах на философию, грамматику как на «внешнее мудрствование», они одновременно были открыты новым веяниям западной культуры, что сказывалось и на репертуаре их чтения. Как справедливо отметил М. И. Лилеев, старообрядцы «сохраняли и использовали старопечатное слово далеко не всегда только в строго старообрядческом духе и направлении» [63, с. 222].

В ветковских мужских монастырях, особенно в Лаврентьевом, жили и тру­дились выдающиеся представители старообрядчества. Среди них писатель Иллари­он Кабанов (Ксенос; 1819-1882), отличавшийся «глубокой начитанностью, нео­быкновенной памятью», в оригинале изучивший греческий язык для чтения свято­отеческих книг. Он является автором многочисленных произведений, в том числе «Окружного послания» и «Истории и обычаев Ветковской церкви» [64]. Павел Белокриницкий (1808-1854), с 1833 по 1836 гг. находящийся в Лаврентьевом монастыре, обладал прекрасной библиотекой. Его трудами в 1841 г. составлен «Устав Белокриницкого староверческого монастыря» [65, с. 208-210]. Аркадий (Андрей Дорофеев; 1809-1889) с 1826 по 1829 гг. был послушником этой же оби­тели, а в 1830-е гг. — игуменом. Написал плачевный гимн в стихах «Песнь унывная смиренных иноков» на разорение Лаврентьева монастыря [66, с. 75]. Один из ру­кописных вариантов этого стиха был найден нами в 1990-м году, а также отрывки из этого духовного стиха записаны от Василевской А.М., 1907 года рождения в деревне Буда-Жгунская Добрушского р-на Гомельской обл. [67].

Иноки ветковских монастырей сыграли главную роль в восстановлении трехчинной иерархии старообрядческой церкви. В последствии почти все они были поставлены в епископы, архиепископы. На Ветке сохранялся институт старчества, были свои местночтимые святые [68, с. 29-46]. Все это способствовало тому, что ветковские монастыри, притягивая большое количество талантливых людей, ста­новились духовными центрами не только местного, но общероссийского значения. В них проживали выходцы из Московской, Полтавской, Тверской, Калужской, Курской, Смоленской, Владимирской, Орловской, Черниговской губерний, а так­же из Войска Донского [69, л. 199-200]. Они активно поддерживались российским купечеством, что подтверждается хранящимся в фондах ЧИМ “Синодиком” из Святотроицкой старообрядческой Никодимовой обители. Он был “сочинен для поминовения хр[и]с[т]иянскихъ разного звания усопшихъ душъ в лето от р[о]ж[де]ства Х[ристо]ва 1796 г. м[еся]ца маия въ 20-е число”. Наряду с поминовением священноиноков, священноиереев, строителей, настоятелей, послушников записа­ны целые рода “великих благодетелей вкладчиков” из Москвы, Санкт-Петербурга, Ярославля, Коломны, Гжатска, Нового Торжка, Корсуни, Мурома, местной Злынки [70].

К сожалению, очень мало произведений тех лет дошло до нашего времени. Автор «Истории и обычаев Ветковской церкви», писал о том, что на Ветке «были философы, которые писаху своя творения, но писания их изгибоша, понеже Ветка двукратное разорение претерпе» [71, с. 431]. Поэтому от многих летописцев оста­лись одни имена. Как, например, от Герасима, писавшего, как и Яков Беляев, Летописец в Покровском монастыре, и которого последний в своей «Летописи Ветковской церкви» называет «ясным самовидцем», не пропускавшим даже мело­чей, поскольку не ленив был и «всегда находился в святых делах» [72, л. 131]. Там же он перечисляет многие сочинения местных авторов XVIII в.

В своих исследованиях по истории раскола Лилеев М.И. писал: «Грамотные и письменные иноки-скитники специально занимались списыванием книг, на Ветке это дело было обыкновенным явлением…» [73, с. 221].

Одним из первых, кто любил заниматься не просто перепиской книг, но сочинительством, был устроитель и первый священник Ветковской Покровской церкви Феодосий, который «не точию близ сущих окормляя, но и в далейших странах писаньми своими посещая» [74, с. 429]. Известны его Послания в Кержен­ские скиты, написанные в начале XVIII в.

Крайне любопытен тот факт, что ветковские старообрядцы сочиняли не только полемические и церковно-служебные тексты, но и произведения иронично­саркастического характера. Например, творения крестьянина Краснобудской волости Лонгина Моисеева Ткаченко, написанные в 1888 г. в форме акафистов, высмеивают пороки волостного старшины Гомельского уезда Андрея Афанасьева Бирилы и мирового посредника [75, с. 112-116]. Это еще раз говорит об остром и живом уме старообрядцев, способном откликаться на современные им события и явления.

Последним из летописцев мы вправе назвать Петра Тараканова, уставщика Покровской церкви слободы Тарасовки, который не только переписал в 1916-1918 гг. «Евангелие», но сочинил к нему послесловие, где высоким церковно-сла- вянским слогом передал события начала разрушительной эпохи, «нестроение кото­рой, — пишет он, — и по сие время не оскудевает» [76].

Ветка продолжала хранить рукописные традиции до конца 30-х годов XX столетия. Например, одна из исследуемых нами рукописных книг датируется 1937- м годом [77].

Нами восстановлено на сегодняшний день 46 имен местных писцов, худож­ников орнамента, переплетчиков XVIII — начала XX в. Из них 23 получено благо­даря выходным данным в рукописных книгах из фондов ВМНТ, ГОКМ, НКМ; 14 — из научно-исследовательских источников; 9 имен зафиксировано во время поле­вых работ.

Если сделать раскладку по периодам деятельности установленных книжни­ков, то получится следующая картина:

Век Кол-во мастеров
XVIII 9
1-я пол. XIX 6
2-я пол. XIX 17
Начало XX 14

Что касается мест создания рукописей, то из 34-х выходных данных они указаны только в 19-ти случаях. Нам удалось в результате проделанной работы во время экспедиционных поездок соотнести еще 10 имен мастеров с местом их дея­тельности. Таким образом, мы можем точно назвать ряд населенных пунктов и количество выявленных на сегодняшний день мастеров, работавших в них:

Населённые пункты Кол-во мастеров
Ветка 2

Ветковский р-н:

 
Попсуевка 1
Косицкая 1
Тарасовка 5
Добрушский р-н:  
Макарьев монастырь 2
Крупец 1
Огородня 1
Леонтьево 2
Марьино 2
Буда-Жгунская 2
Новозыбков 4
Новозыбковский р-н:  
Шеломы 1
Воронок 1
Перевоз 2
Святск 2

Из 46-ти имен только одно женское: Мария Савишна (умерла в 1930-е гг.) которая, по словам жительницы Святска Ковалевой Е. Е., 1910 г.р., «умела пере­плетать книги» [78, л. 6].

По составу рукописные книги можно выделить в три основные группы:

— Списки литургических книг;

— Сборники разного рода;

— Певческие, крюковые рукописи.

К первой группе относятся Евангелия, Минеи, Уставы, Апостолы, Псалты­ри, Канонники, Святцы и т.п. Наиболее древние рукописи, найденные на Ветке, как раз литургического характера. Среди служебных книг интересными списками являются Евангелия. Несколько ранних экземпляров (XV-XVII вв.) найдено мос­ковской археографической экспедицией [79, с. 53-55]. В фондах ВМНТ три руко­писных «Евангелия». Самое раннее — 1-й четверти XVI в., украшенное заставками и буквицами в балканском и раннем русском стилях. «Евангелие-апракос» — XVII в. с сильным влиянием не только западного кириллического шрифта, но и латини­цы. Декорировано с применением геометрических, растительных, тератологичес­ких орнаментальных элементов. Третье «Евангелие» (1916-1918) местного проис­хождения. Украшено четырьмя лицевыми миниатюрами в иконописном стиле. Среди других литургических рукописей в фондах музея можно назвать поздние списки XIX в.: «Шестоднев» и «Псалтырь».

Самыми интересными в содержательном плане являются рукописи второй группы — различные сборники, особенно содержащие старообрядческие материа­лы. Это излюбленный тип старообрядческой рукописной книги. И это не случайно, поскольку именно он был в Древней Руси основной формой существования лите­ратурных памятников. Из Ветковско-Стародубского региона в библиотеку МГУ поступили редчайшие сборники XVIII в. Один из них посвящен чудесам Богороди­цы и, по словам И. В. Поздеевой, «является своеобразной энциклопедией русской мариологии» [80, с. 59]. В него же вошла книга «Звезда пресветлая» с очень харак­терным заголовком: «3 белороссийского языка преведенный…». Всего же он вклю­чает в себя 41 произведение. Второй сборник с полемическими текстами. Это пре­красный источник по вопросам духовной полемики на Ветке в 20-е — 60-е годы XVIII столетия. Из рукописной коллекции ГОКМ следует выделить «Подлинник» (конволют XVII-XVIII вв.). Его характеризуют такие же качества, что и «Подлин­ник» Клинцовский, описанный Ф. Буслаевым [81, с. 411].

В собрании ВМНТ отметим несколько рукописных сборников и, прежде всего, — «Бисер» на бумаге 1844 г. По содержанию рукопись можно поделить на две части. Первая включает в себя выписки из различных сочинений ранних хри­стианских писателей — отцов церкви, евангелистов. В эту же часть входит большая выписка из «Летописца» 1092 г.: «Страдания с[вя]таго бл[а]говернаго великаго князя Георгия Всеволодовича убиеннаго от ц[а]ря Батыя за веру хр[ис]тову: и за с[вя]тыя ц[еркви». Вторая часть состоит из оригинального старообрядческого сочинения полемического характера, написанного в 1846-1847 г «клинцовским мещанином», подписавшимся: «многогрешный измождалый и недостойный им[я] рекъ: М. Н. С.» [82, л. 306]. Нам удалось частично расшифровать эти инициалы благодаря некото­рым авторским замечаниям, сделанным скорописью на полях произведения. Это Михаил Слатин. Произведение частично построено в форме вопросов — ответов. Поповец Слатин спорит с беспоповцами Власом Гусевым и Кирилой Кобелевым.

Второй сборник «Зерцало» (XVIII в.) — полного состава, что, по замечанию И. В. Поздеевой, встречается крайне редко, хотя книга была очень популярна в старообрядческой среде. Построена также в форме вопросов — ответов, для форму­лировки которых было привлечено 66 источников. Объяснение же смыслу назва­ния сборника можно найти в книге «Цветник»: «Аще бо незриши в зерцало, о человече, не узриши лица своего. Тако и еже аще не почитаеши книг часто, о человече, не узриши лица бытия и жития своего» [83, л. 485].

Два следующих сборника (1-я половина XIX в.) отражают старообрядческие симпатии их составителей. Первый из них включает в себя жития, чудеса, видения Зосимы и Савватия Соловецких; сказания о чудотворных иконах и их явлениях (Казанской, Нерукотворного образа, Владимирской и др.); повести, в том числе, «Повесть о царе о Аггеи како пострада гордости ради своея подобно Новходоно- сору»; выписки из «Зерцала великого», «Палеи». Всего в книге 44 статьи. Второй сборник содержит жития Феодосия Печерского, Ефрема Сирина, среди поучений, повестей, сказаний, толкований два произведения Кирилла Туровского: «О образе иноческом» и «О начале иноческого образа». Этот сборник частично описан иссле­дователем В. И. Галко, а извлечения из творений К. Туровского сопоставлены им с текстами, напечатанными впервые в Служебнике XVII в., и введены в научный оборот [84, с. 43-47]. Нельзя не отметить рукопись из фондов ВМНТ «Кратчай­шее начертание истории Ветковския церкве», включающей Устав Ветковской цер­кви. Это поздний список (кон. XIX — нач. XX вв.) «Истории и обычаев Ветковской церкви» Ксеноса на бумаге Добрушской фабрики № 4 князя Паскевича [85].

Подобные рукописи позволяют раскрывать традиции и особенности духов­ной жизни Ветки.

К этой же группе можно отнести уникальнейшую рукопись рубежа XVIII-XIX вв., найденную автором данной работы среди листов позднего «Часовника» в доме А.Р. Юрченко. Она принадлежала ее прадеду Панкратию, одному из динас­тии мастеров-чеканщиков Священниковых [86, 114-115; 139-140]. Эта тоненькая книжица состоит всего из 8-ми листов, но в ее содержании заключена редчайшая технологическая информация: «Как вещи позолотить. Как ломкое серебро гибким делать. Как золото гибким делать. Как делать для заделования в сребре дирок. Как серебро отбеливать. Как золото с позолоченаго серебра без плавки и без крепкой водки снимать. О разных цветных финифтях и поливаниях (как золотожелтую, зеленую, синию, темнаго цвета, черную финифть делать, как белая полива делает­ся» [87]. Надо отметить, что рукописи технологического плана встречаются крайне редко.

Третья группа книг — самая многочисленная. 60% собрания ВМНТ, ГОКМ составляют певческие рукописи. Из них почти половина — книги постоянного со­става — Праздники, Октоихи, Ирмологии, большая часть из которых относится к 1-й половине XIX в. Из непостоянного состава можно отметить Фитник (Азбука певческая), Обиход, Стихиры, Трезвоны.

Примерно такой же процент крюковых рукописей в Ветковско-Стародуб- ском фонде библиотеки МГУ.

Подобный факт отмечается Е.И. Дергачевой-Скоп и по Забайкалью, куда старообрядцы переселялись из Ветки после 2-й «выгонки» в 1764 г.: «Забайкалье, где в основном базировались староветковцы, новозыбковцы поразило полным на­бором старопечатных книг, но практически не дало рукописей, кроме роскошных крюковых…» [88, с. 99].

Певческие рукописи сохранили не только древние поэтические тексты, но и древнюю нотную систему записи музыки, так называемыми, крюками, или знаме­нами. Заимствованная вместе с христианством из Византии, она претерпевает из­менения в Древней Руси, а затем и в сохранившей ее старообрядческой среде, где впоследствие рождается масса различных «распевов». Для Ветки естественным и закономерным является тот факт, что она создала свой, «ветковский роспев». Это доказывается рядом певческих рукописей. В 1983 г. Е.И. Бобковым был найден и передан в Древлехранилище им. В.И. Малышева рукописный сборник начала XX в., содержащий песнопение «Да ся исправит молитва моя» с пометой «Ветковскаго роспева» [89, с. 451]. М.Г. Казанцева в своей статье «Певческие рукописи Перм­ского края» приводит один из списков «Октоиха», в котором песнопение «Иже нейде на совет нечестивых» из 1-й кафизмы псалмов — «Ветковского напеву». Правда, автор ошибочно соотносит его с Вяткой [90, 214]. Наличие местной музы­кальной традиции во многом подтверждается наблюдениями Л. А. Игошева, изло­женными в работе «К вопросу о значении традиций древнерусского певческого искусства» [91, с. 228-236].

Существование развитой книжной культуры и книжного искусства было бы невозможно без постоянного и непрерывного процесса обучения грамоте. По­этому, считаем необходимым, более подробно остановиться на этом вопросе.

В старообрядческой среде прекрасно понимали, что только грамота способ­на открыть огромный мир традиционных знаний. Поэтому в ней всегда главными и насущными были проблемы образования и грамотности. «Вопрос о развитии народного образования — едва ли не самый острый вопрос данного времени у ста­рообрядцев», — писал в 1911 г. первый директор старообрядческого педагогическо­го института А. С. Рыбаков [92, с, 932].

Имея огромную потребность в овладении знаниями, грамотностью и, преж­де всего, церковно-славянским языком, старообрядцы практически не имели воз­можности создавать свои школы, поэтому обучение происходило несколькими путями, связанными, в основном, с домом, семьей, церковью и, конечно же, с монастырями там, где они были [93, с. 193-194]. Яков Беляев в «Летописи Ветков­ской церкви» (XVIII в.) пишет: «…Еще с нынешнего году (1779) стались детцкие училища в монастыре (Покровском) … А отец Никодим весьма дщался завести училище, да не богат был» [94, л. 21; л. 109].

Докуметны конца XIX в. позволяют нам говорить о том, что государствен­ные заведения в данном регионе посещало довольно малое количество старооб­рядческих детей. По «Сведениям о школах Ветковского прихода» на 1895 г. в Ветке было два начальных училища ведомства Министерства Народного Просвещения: мужское и женское. Кроме того, в деревнях: Рудне, Чистых Лужах, Купреевке и Тарасовке для детей «православного исповедания» было четыре школы, ко­торые назывались «школами грамоты», церковного ведомства. По данным этого же года, из 314 детей Ветковского прихода в этих школах обучалось 160, осталь­ные 154 учились в Ветковских народных училищах. Из них 87 мальчиков и 40 девочек православных и соответственно 15 и 4 раскольников, как сказано в доку­менте [95, л. 2].

Нами собраны также сведения местных жителей относительно обучения старообрядцев в школах. Одно из них — воспоминание Ивана Миновича Гладкова, 1906 года рождения: «Дед учился в школе земской. Учились все независимо от вероисповедания. Церковно-славянскому их учили бабки» [96, л. 4]. Но, судя по записи XIX в., оставленной в рукописном «Октае» (кон. XVIII в.), отношение к обучению в училищах и школах было довольно скептичным: «Аще имнози во училищи поучеваются малеже отнихъ навыкновени обретаются понеже леностни и нерадиви въ деле томъ являются» [97, л. 45].

В конце XIX в. предпринимались попытки создания совместных школ, но, поскольку школьное образование теснейшим образом было связано с религиозным воспитанием, их существование было очень проблематичным. На одну из главных причин этой проблемы указывает священник Владимир Черкасов в «Рапорте Притча Жгунской Успенской церкви за 1897 год». Он докладывает, что «в слободе Жгун- ской Буде неотложно необходимо открытие благоустроенной школы; население смешанное — православные и 3/4 всего раскольники; как те, такъ и другіе страшно невежественны… Въ 1894 году 22 ноября составленъ былъ приговоръ объ открытій въ Селеній совместной церковно-приходской школы, но въ приговор внесень пунктъ, котораго принять Уездное Отделение не находитъ возможности дозволить рас- кольникамъ иметь своего учителя въ школе въ предмете веры» [98, л. 4]. Старооб­рядцы же в свою очередь отказывались выбросить этот пункт. В противном случае «не желали иметь и школы», на которую уже согласны были уступить лес, заготов­ленный на строительство новой моленной [99, л. 4].

Обучали грамоте, в основном, мастера и мастерицы.

Историк и этнограф И. Абрамов, посетивший в нач. XX в. Ветку, писал: «В деле хранения старинных устоев особое значение имеют уставщики, всегда уча­ствующие в богослужениях, а также келейницы. Они живут в маленьких келейках, … многие из них занимаются обучением ребятишек Часослову, Псалтыри и письму церковным уставом. Дети зовут своих учительниц «мастерицами», и это название утвердилось за ними, теперь их так называют все» [100, с. 13-14].

Подобная ситуация была характерна не только для Ветки и ее слобод. В 1849 г. П. Троицкий сообщал в Географическое общество о крестьянах Тульской губернии: «Грамоте обучаются большею частью в домах священников, хотя есть и так называемые мастерицы» [101, с. 286].

«Мастерицами называли людей, которые учили грамоте. Я училась у Души Семеновны». (Из рассказа Глазуновой Л. И., 1912 года рождения) [102, л. 34]. Кроме Евдокии Семеновны, по воспоминаниям Черноглазовой М. А., 1913 года рожде­ния, Короедовой Т. А, 1908 года рождения, Глазуновой В. И., 1910 года рождения, в Ветке были еще мастерицы, к которым дети ходили учиться: Наталья Семеновна, 1846 года рождения, Наталья Егоровна, Попова Матрена, старушка Прокопьевна. В каждой ветковской слободе были свои учителя. Например, в Марьине — Панфи­лов Лазарь Куприянович, со слов Швецова Г. В. (1898-1990), «зимой учил, летом пахал», Лактион Лукич Шевкунов (1901- 1993) [103, л. 6]. В слободе Леонтьеве — Иван Григорьевич Беспаликов, Трофим Голофаев (1832-1935), уставщик Успен­ской моленной Павел Васильевич Тарасенко (1888-1960) [104, л. 6].

Занятия начинались в филипповский пост и продолжались до конца зимы в течение 1-го — 2-х лет. Собирались в доме мастериц по 10-15 детей в возрасте 6-ти — 7-ми лет. У каждого были «Азбучки». Кроме «Азбук» своими обязательно были «Часовник» и «Псалтырь», поскольку обучение продолжалось по этим кни­гам. Многие «Псалтыри» XVIII в. начинаются «наказанием ко учителям, како им учити детей грамоте», а «Часовники» — специальной статьей об «учителех иже учат младых отрочат грамоте». «Учились за столом, для детей были низенькие столики, скамеечки, сами родители делали. Кругом сидим, аз, буки, веди читаем. Если кто балуется, была у мастерицы плеточка, ударит по спине. Когда начинали учиться, то в «Азбучке» читали молитву: боже, в помощь мою возьми, вразуми мя, научи мя» [105, л. 33]. За обучение платили в основном продуктами: «кто хлебом, или кабана убьют — подарок отнесут» [106, л. 33]. «Кто чем, кто хлебом, кто продукта­ми, поэтому учились только те, у кого были средства» [107, л. 8].

Во многих семьях грамоту так же, как и книги, передавали «из рук в руки», из рода в род. «Брат сызмальства учился, его отец учил, а я уже у брата» [108]. «Отец грамотный был. Тарас Васильевич Гусаков. Грамоте учила бабушка. Сиде­ла с лестовкой, если не слушали, она лестовкой как врежет» [109]. Пению по крю­кам тоже учились у мастериц: «они тут с праку веку были» [110, л. 35].

Кроме этого, дети старообрядческих семей с младенчества оказывались в церковной среде. Не умеющие еще, собственно, и говорить, они уже впитывали в себя «ангельское пение» и сложности церковно-славянского языка, овладение ко­торым и было конечным результатом обучения у мастериц. И вопросы грамотно­сти прежде всего были связаны именно с ним, потому что «просветиться, учением книжным вразумиться и премудрым сотвориться» возможно только через этот «сакральный язык». Это прекрасно понимало старшее поколение, поэтому давало советы молодым: «Учится надо ниотлагая. От разума познания рождается вера» [111, л. 58]. Феноменально то, что и сегодня быть грамотным для старообрядцев означает, прежде всего, — уметь читать «по-церковно-славянски». «Келейницы тут жили до 1920 года в Монастырском переулке, теперешнем Школьном, учили гра­моте. Какой? Ну, церковно-славянскому» [112, л. 8]. «Мою сестру учила мастерица, а я неграмотная, читать по-церковному не умею» [113, л. 43]. «Дед Лактион был грамотный, а дети неграмотные: читать по-славянски, службы вести. В Тарасовке сейчас нет грамотных. После революции уже гоняли за это, ну, за обучение грамо­те» [114]. «Отец мой грамотный был, умел читать прекрасно по-церковно-славян­ски. Книги в доме были. Меня бабушка учила читать» [115].

К обучению в старообрядческих семьях относились достаточно строго. «Если две кафизмы не прочитаешь, на улицу не выйдешь. Вся семья была очень грамот­ной. Уму-разуму мастерица учила, а отец проверял, грамотный был» [116]. Эту особенность старообрядческой среды отмечали многие исследователи XIX в. «Вят­ские губернские ведомости» в июне 1883 г. писали о местных «раскольниках»: «Почти все умели читать и писать. На воспитание детей и на их образование об­ращается несравненно большее внимание, чем в среде православной». [117, с. 293]. Протоиерей Луканин, посетивший в середине XIX в. с миссионерской целью Оханский уезд Пермской губ., замечал: «Злое семя учения растет и созревает в Сепыче, и поныне здесь много наставников грамотных, начитанных…» [118, с. 119].

Из документов, связанных с закрытием церквей в 20-е — 30-е годы XX ст., мы можем получить некоторые сведения об уровне грамотности той или иной старо­обрядческой общины Ветковского региона в начале XX в. Например, под Дек­ларацией 1929 г., составленной в слободе Косицкой об отношении старообрядцев к Советской власти и общественным повинностям, из 434-х человек не подписа­лись только 50, т.к. были неграмотны. Это составляет всего 11,5% [119, л. 11]. В списке верующих д. Круговки указывается 96 прихожан грамотных и 63 неграмот­ных [120, л. 15-18]. Заявление в Ветковский райисполком Часыруднянской рели­гиозной общины о желании сохранить за собой Успенский храм подписали 148 грамотных верующих [121, л. 19-22].

Старообрядческая книга нередко выходила из круга своего бытования. Об этом свидетельствуют записи. Одна из них сделана в «Часовнике» (1807): «Даю сей Часовник желающему учится старообрядческого чтения правосл(авной) церкви Новобелицкой Покрова Пресвятыя Б(огороди)цы. Кирюхин Ефим Дмитр(иевич). 1942 г. июня 28 дня» [122].

Так же, как и на Выге, на Ветке особое значение придавалось общественно­му чтению, особенно в беспоповских общинах. Его устраивали во время сходок, на которые созывал староста той или иной церкви. Необходимость подобных чтений заключалась в толковании текстов. «У нас в деревне Швецов Григорий (1897-1992) объяснял непонятное прочитанное. Его называли толкун» [123]. Так же назы­вал себя и своих собеседников писец из Клинцов Михаил Слатин. На полях соб­ственного сочинения, включенного в переписанный им в 1847 г. сборник «Бисер», он оставил многочисленные пометы: «Михайла Слатинъ спросилъ толкуна Власа Гусева», «Влас Гусев толковал с Михайломъ Слатинымъ», «Влас Гусевъ толкунъ» [124, л. 279, 280, 288]. Это же понятие встречаем в «Летописи» Якова Беляева: «И тут слушали пять мужиков от супротивных нашим митьковские и климовские са­мые толкуны, которые с нами зашумели» [125, 58]. В старообрядческой среде все­гда следовали правилу древнего философа Зонары: «Книгам подобает учитися друг от друга» [126, л. 133 об.].

Можно отметить удивительное разнообразие интересов старообрядцев, широту их взглядов. Во многих старообрядческих семьях читали не только рели­гиозную литературу. С гордостью вспоминала Анна Федоровна Лебедева, 1916 года рождения, о том, что «в семье любили читать. Все читали книги божествен­ные, но были и прочетные — художественная литература. Было в доме полное со­брание Лермонтова. Любили светскую литературу. Родители выписывали журнал «Ниву» с приложением» [127, л. 7] . В 1980-х годах в деревне Марьине, разглядывая в сенях маленького домика многолетние подшивки журналов «Новый мир», «Зна­ние-сила» у И. Г. Хныкова, мы подивились такому глубокому литературному ин­тересу хозяина. «А как же, — ответил он, — мы со стариками на беседы собираемся, обсуждаем… И как мир произошел, и как это объясняют, и как это с древними книгами соотносится» [128, л. 58].

Старообрядческая среда, культивирующая знания, почитающая и уважаю­щая грамотность, способствовала взращиванию в душе мощной тяги к учению, к этому «божественному делу». Приступать к нему необходимо было как можно раньше: «Учитеся дети во младые лета, когда приидет старость, будет об науке жалость». Эта нравоучительная надпись сделана в рукописном «Октае» (XIX в.), принадлежавшем Покровскому монастырю [129, л. 66]. Другой же источник сове­тует не проводить время в жалости, а начинать учиться в любом возрасте: «Аще кто во(с)хощет и состареетъ б(о)жественному писанию учитися, то неподобает срамлятися, но достойно б(огу) молитися, къ таковому божественному делу подщатися» [130, л. 126]. Великие учения приближают человека к богу, но «невозможно есть велика учения начинати мало учившеся» [131, л. 198 об.].

Не одному поколению внушались слова Е. Сирина: «Иже в пользехъ книжныхъ не любезно послушаетъ и сихъ любезно не чтетъ, сей дубъ бесплодовитъ наричется» [132, л. 191.].

С детства в старообрядческой среде прививались главные добродетели: любовь, милосердие, мужество, терпение. Но, даже взрастив их в себе и следуя им, человек, не овладевший грамотой, не мог быть совершенным. Только она давала возможность постигать и понимать весь мир: «небесный, и земный, и преиспод­ний», поэтому ставилась на один уровень с лучшими заповедями. По словам Аввы Дорофея, «прочитание бо обретает вся, а терпение раждаетъ, а любовь и милосер­дие возращаетъ. Сихъ же трехъ заповедей и добродетелей творяще, в совершенство приидемъ и спасемся» [133, л. 458-458 об.].

Многие «премудрые книги» вдохновляли, учили, наставляли старообрядцев на этом трудном пути овладения знаниями. Рукописные сборники, составленные ими в XVIII-XIX вв., содержат многочисленные выписки на тему учения из ранних источников, таких как «Пчела», «Алфавит духовный», «Цветник», «Маргарит», «Зерцало», книг Ефрема Сирина и Аввы Дорофея, Кирилла Иерусалимского и т.д.

Исследования ученых 2-й половины XX в. в области старообрядческой книж­ной культуры, а также экспедиционные материалы, собранные нами, позволяют стать в оппозицию утверждениям официальных властей конца XIX — начала XX вв. о «страшном невежестве как православных, так и раскольников» и согласиться с Бубновым Н. Ю.: «…старообрядчество отнюдь не есть плод невежества и бескуль­турья. Это исконно русское по своему происхождению и духу культурно-религиоз­ное движение на протяжении всей своей истории впитывало в себя все самое цен­ное из духовного опыта человечества. Наш долг — сделать это огромное богатство достоянием отечественной и мировой культуры» [134, с. 51].


Иллюстрации к тексту: 1-3.

Литература

  1. Довгялло Д. И. «К истории Ветки // Могилевская старина. 1900. Вып. II.
  2. Лилеев М.И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII-XVIII вв. Киев, 1895. Вып. I.
  3. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 3. Ед. хр. 8 (1736).
  4. Стародубье. Записки протоиерея C-Петербургской Никольской единоверческой церкви Т.А. Верховского. 1845. Казань. 1874. Ч. I.
  5. Трефологион. М., 1638. ВМНТ. КП 332/28. КП 332/3.
  6. РГИА. Ф. 1284. Д. 104.
  7. Беляев Я.С. Летопись Ветковской церкви: Рукопись XVIII в. ИРЛИ. Древлехранилище. Собрание ИМЛИ, № 45.
  8. РГИА. Ф. 1284. Д. 97. Оп. 201.
  9. Горбацкий А.А. Старообрядчество в Беларуси. Брест, 1999.
  10. Лилеев М.И. Описание рукописей, хранящихся в библиотеке Черниговской духовной семина­рии. СПб., 1880.
  11. Там же.
  12. Там же.
  13. Лилеев М.И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII-XVIII вв.
  14. ГОГА. Ф. 317-р. Д. 68. Оп. 1.
  15. Там же.
  16. ГОГА. Ф. 466. Оп. 1. Д. 294.
  17. Там же.
  18. ГОГА. Ф. 317-р. Д. 68. Оп. 1.
  19. ГОГА. Ф. 466. Оп. 1. Д. 292.
  20. ГОГА. Ф. 466. Оп. 1. Д. 293.
  21. Золотухин Прокопий Трифонович — житель Ветки. Его сын Золотухин А. П. (1870-е — 1947) был ветковским купцом и дьяком Свято-Троицкой церкви в Ветке.
  22. ВМНТ. НВФ № 3345.
  23. Лилеев М.И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII-XVIII вв.
  24. Поздеева И.В. Археографические работы Московского университета в районе древней Ветки и Стародуба (1970-1972) // Памятники культуры: Новые открытия. М., 1975.
  25. Там же.
  26. См.: Агеева Е.А., Смилянская Е.Б. Находки археографических экспедиций, пополнивших фонды МГУ (обзор поступлений 1984-89 гг.) // Из фонда редких книг и рукописей научной библиотеки Московского университета (исследования и материалы). М., 1993.
  27. СМ.: Бобков Е.А., Бобков А.Е. Певческие рукописи с Ветки и Стародубья // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1989.
  28. ЭМ ВМНТ. Т. 38.
  29. Рукописи находятся в частных коллекциях,
  30. Беляев Я.С.
  31. Там же. Л. 77.
  32. Там же.
  33. Полезное руководство для бесед со старообрядцами. Труд единоверческого священника Иоанна Малышева. СПб., 1886.
  34. Вопросы глаголимые старообрядцам и на них краткие ответы: Рукопись. 1865. ВМНТ. КП № 994.
  35. Триодь цветная. М., 1591. ВМНТ. КП № 288/6.
  36. Евангелие учительное. М., 1633. ВМНТ. КП № 951/2.
  37. СМ.: Семаков В. В. Книжная культура Выго-Лексинского общежительства. // Культура старо­веров Выга. Петрозаводск. 1994.
  38. Пращица. 1726. ВМНТ. КП № 795/1.
  39. Поздеева И. В. Археографические работы Московского университета в районе древней Ветки и Стародуба (1970-1972).
  40. См.: Гурьянова Н.С. Выговские исторические сочинения в контексте русской культуры XVIII века // Сб. Выговская Поморская пустынь и ее значение в истории русской культуры. Петрозаводск, 1994.
  41. Цветник. XVIII в. ВМНТ. КП 45/24.
  42. Там же.
  43. Кириллова книга. М., 1644. ВМНТ. КП № 928/4.
  44. Там же.
  45. Там же.
  46. ЭМ ВМНТ. Т. 48.
  47. Праздники певчие. Рукопись. Начало XX в. ГОКМ. КП 14696.
  48. Щапов Я.И. Книга у старообрядцев как явление культуры. // Традиционная духовная и мате­риальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки. Но­восибирск, 1991.
  49. Бубнов Н.Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. СПб., 1995.
  50. Запись 1748 г. в книге Минея общая. М., 1645. ВМНТ. КП № 332/37.
  51. Поздеева И.В. Личность и община в истории русского старообрядчества // Мир старообрядче­ства. История и современность. Вып. 5. МГУ, 1999.
  52. См.: Житие протопопа Аввакума. М., 1960.
  53. ЭМ ВМНТ. Т. 30.
  54. Триодь постная. М., 1635. ВМНТ. КП № 332/36.
  55. Минея общая. М., 1637. ВМНТ. КП № 332/30.
  56. Успенский Б.А. Избранные труды. Т. И. Язык и культура. М., 1994.
  57. Цитируется по кн.: Лихачев С.Д. Развитие русской литературы X-XVII веков. Л., 1973.
  58. Псалтырь. М., XVII в. ВМНТ. КП № 472/4.
  59. ЭМ ВМНТ. 1998. (Записано в г/п Климово от Юрченко А.Р., 1910 г.р.)
  60. ЭМ ВМНТ. Т. 49.
  61. Поздеева И.В. Личность и община в истории русского старообрядчества.
  62. Беляев Я.С.
  63. Лилеев М.И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII-XVIII вв.
  64. См.: История и обычаи Ветковской церкви // Ж. Старообрядец. 1906, №№ 3-6.
  65. См.: Старообрядчество. Опыт энциклопедического словаря. (Лица, события, предметы и симво­лы). М., 1996.
  66. Там же.
  67. Духовные стихи. Рукопись. XIX в. ВМНТ. НВФ № 937. ЭМ ВМНТ. 1997 г.
  68. См.: Ветковский патерик // Духовные ответы. Вып. 11. М., 1999.
  69. РГИА. Ф. 1284. Оп. 200. Д. 104.
  70. Синодик. Рукопись. 1796. ЧИМ. АЛ — 335.
  71. История и обычаи Ветковской церкви. № 4.
  72. Беляев Я. С.
  73. Лилеев М.И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII-XVIII вв.
  74. История и обычаи Ветковской церкви.
  75. Произведения опубликованы в кн.: Памяць. Добрушскі раён. У двух кнігах. Кніга Мн., 1999.
  76. Евангелие. Рукопись. Переписал П. Тараканов, д. Тарасовка Ветковского р-на. 1916-1918. ВМНТ. КП № 452/1.
  77. Праздники. Рукопись. 1937. ГОКМ. НВФ 21246/1.
  78. ЭМ ВМНТ. Т. 45.
  79. Поздеева И.В. Археографические работы Московского университета в районе древней Ветке и Стародуба (1970-1972).
  80. Там же.
  81. Буслаев Ф. О литературе. М., 1990.
  82. Бисер. Рукопись. 1-я пол. XIX в. ВМНТ. КП № 707/6.
  83. Цветник. XVIII в. ВМНТ. КП № 45 4.
  84. Галко В. И. Старообрядческая рукописная традиция на Ветковщине в первой трети XIX века. Старообрядчество как историко-культурный феномен. (Материалы Международной научно-практической конференции. 27-28 февраля 2003 г.). Гомель. 2003.
  85. Бумажная фабрика в г. Добруше основана в 1870 г. потомками князя И.Ф. Паскевича.
  86. См.: Леонтьева С. И., Нечаева Г.Г. Из истории художественной обработки металла в Ветковско- Стародубском регионе (по материалам экспедиций Ветковского музея народного творчества) // Художественный металл России. М., 2001. Леонтьева С.И. Мастера Ветковско-Стародубского реги­она XVIII — нач. XX вв. // Славянский мир на пороге третьего тысячелетия. Материалы Междуна­родной конференции (Гомель, 15-16 мая 2001 г.). Гомель, 2001.
  87. Рукопись. Кон. XVIII — нач. XIX вв. ВМНТ. КП № 879/2.
  88. Дергачева-Скоп Е.И., Алексеев В.Н. Книжная культура старообрядцев и их четья литература / / Культурное наследие средневековой Руси в традициях Урало-Сибирского старообрядчества. Но­восибирск, 1999.
  89. Бобков Е.А., Бобков А.Е. Певческие рукописи с Ветки и Стародубья.
  90. Казанцева М.Г. Певческие рукописи Пермского края // Традиционная народная культура насе­ления Урала. Пермь, 1997.
  91. Игошев Л. А. К воросу о значении древнерусского певческого искусства (по маткриалам рахе- ографического обследования Ветковско-Стародубских слобод) // Русские письменные и устные традиции и духовная культура. М., 1982.
  92. Рыбаков А.С. Вопросы народного образования в старообрядчестве и всероссийские съезды// Церковь. 1911. № 31.
  93. Программа обучения в монастырях изложена в Исторических очерках беглопоповщины на Иргизе (с 1762 — по 1866). Вып. IV. Старообрядческие монастыри. М., 1866. С. 193-194. Большин­ство монастырей на Иргизе основано ветковскими монахами и монашками, бежавшими туда после второй выгонки Ветки (1764), поэтому мы можем говорить, что подобная программа была и в Ветковско-Стародубских монастырях.
  94. Беляев Я.С.
  95. ВМНТ. НВФ № 3228.
  96. ЭМ ВМНТ. Т. 44.
  97. Октай. Рукопись XVIII в. ВМНТ. КП 332/68.
  98. ВМНТ. НВФ № 3229.
  99. Там же.
  100. Абрамов И. Старообрядцы на Ветке. СПб., 1908.
  101. Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991.
  102. ЭМ ВМНТ. Т. 49.
  103. ЭМ ВМНТ. Т. 22.
  104. ЭМ ВМНТ. Т. 48.
  105. ЭМ ВМНТ. Т. 49. (Записано в Ветке от Черноглазовой М.А., 1913 г.р.).
  106. Там же.
  107. ЭМ ВМНТ. Т.33. (Записано в Климове от Юрченко И.Р., 1910 г.р.).
  108. ЭМ ВМНТ. (Записано в д. Марьино в 1998 г. от Обидиной Е.Л., 1910 г.р.)
  109. ЭМ ВМНТ. (Записано в Ветке в 1999 г. от Гусакова Ф.Т., 1927 г.р.)
  110. ЭМ ВМНТ. Т. 49. (Записано в Ветке от Глазуновой Л.И., 1912 г.р.)
  111. Октай с обиходом. Рукопись. Конволют. XIX в. ВМНТ. КП 408/2.
  112. ЭМ ВМНТ. Т. 49.
  113. Там же.
  114. ЭМ ВМНТ. (Записано в д. Марьино в 1998 г. от Обидиной Е.Л.).
  115. ЭМ ВМНТ. (записано в с. Покровском в 1998 г. от Полуэктова А.Л., 1917 г.р.)
  116. ЭМ ВМНТ. (Записано в Ветке в 1998 г. от Зелковской Л.И. (1912-1999).
  117. Громыко М.М.
  118. Смилянская Е.Б. О некоторых особенностях крестьян-старообрядцев Верхокамья // Традицион­ная народная культура населения Урала. Пермь, 1997.
  119. ГАГО. Ф. 466. Оп. 1. Д. 292.
  120. ГАГО. Ф. 466. Оп. 1. Д. 574.
  121. Там же.
  122. Часовник. М, 1807. ГОКМ. КП 17356/2.
  123. ЭМ ВМНТ. (Записано в д. Марьино в 2002 г. от Обидиной Е.Л.)
  124. Бисер. Рукописный сборник. 1846-1847. ВМНТ. КП 707/6.
  125. ЭМ ВМНТ. Т. 20.
  126. Зонар. ВМНТ. КП № 45/10.
  127. ЭМ ВМНТ. Т. 20.
  128. Нечаева Г.Г. Ветковская икона. Мн., 2002.
  129. Поздеева И.В. Археографические работы Московского университетав районе древней Ветки и Стародуба (1970-1972).
  130. Азбука духовная // Рукописный сборник. XVIII в. Частное собрание.
  131. Зерцало. Рукопись. XIX в. ВМНТ. КП 599/2.
  132. Ефрем Сирин. Клинцы. 1787. ВМНТ. КП 535/2.
  133. Цветник. Гродно. XVIII в. ВМНТ. КП 952/9.
  134. Бубнов Н.Ю. Программа исследований старообрядческой письменности в библиотеке Россий­ской Академии наук // Мир старообрядчества. Вып. 4. Живые традиции: Материалы международ­ной научной конференции 21-24 ноября 1995 г. Москва. М., 1998.


Автор:
С.И. Леонтьева
Источник: Навуковыя запіскі Веткаўскага музея народнаіі творчасці: Зборнік артыкулаў супрацоўнікаў музея да 25-годдзя заснавання Веткаўскага музея народнай творчасці / Упраўленне культуры Гомельскага аблвыканкома, УА “ГДУ імя Ф.Скарыны”, Веткаўскі райвыканкам; навуковы рэд. Г. Р. Нячаева, уклад. Г. I. Лапацін. — Гомель, 2004. — 303 с. Ст. 28-46.