Антицерковная политика советского государства в контексте коллективизации (на примере Гомельского региона)

0
190
Антицерковная политика советского государства в контексте коллективизации (на примере Гомельского региона)

Конец 1920-х годов в СССР ознаменовался резким обострением церковно-государственных отношений. Главная причина ожесточенности антирелигиозной борьбы кроется в идейной несовместимости марк­сизма-ленинизма с религией вообще и с христианством в частности, что лаконично выразил лозунг «Союза воинствующих безбожников» «борьба с религией есть борьба за социализм». В апреле 1929 г. ВТ ТИК и СНК РСФСР приняли закон «О религиозных объединениях», который поставил их под жесткий контроль государства. Начавшаяся коллективизация сельского хозяйства предрешила судьбу монашества. Монастыри еще существовали в 1920-е гг. как сельскохозяйственные коммуны, теперь эти социальные институты воспринимались как чуждые социалистическому образу жизни. С 1928 г. начали массово закрывать приходские церкви. Право окончательного решения по закрытию церкви передавалось областным и краевым советам.

Во многих местах создание колхоза не только сопровождалось, но и начиналось с закрытия храма и снятия колоколов, что нагнетало обстановку в деревне и создавало негативный имидж колхозным акти­вистам. ЦК ВКП(б) в постановлении от 14 марта 1930 г. «О борьбе с искривлениями в колхозном движении» осудило перегибы в отно­шении религии, отметив, что закрытие церквей допустимо «лишь в случае действительного желания подавляющего большинства крестьян» [1, с. 89]. В то же время, в случае сопротивления верующих, рекомендовалось «разъяснять и доказывать необходимость закрытия церкви» [2, л. 113]. Таким образом, отступление от намеченного курса по ликвидации церковной жизни было тактическим ходом и мало что меняло в практической реализации этого курса. В соответствие со сталинской доктриной, об обострении классовой борьбы в обществе по мере строительства социализма, церкви отводилась роль естествен­ного противника советской власти. К 1938 г. единственной организа­ционной структурой, занимавшейся религиозной политикой был церковный отдел ГПУ. Нормальные контакты церкви и государства практически прекратились.

Коллективизация и антирелигиозная пропаганда и в практике властей и в сознании населения составляли единое целое, о чем свиде­тельствуют события рубежа 1920-1930-х гг. в Гомельском регионе. На собраниях по поводу организации колхозов крестьяне часто спра­шивали: «Как могут существовать церкви, если мы пойдем в колхоз?» [3, л. 31]. В ряде случаев крестьяне ставили условие: «Мы будем работать в колхозе, но только чтобы у нас церковь была открыта» (с. Макановичи Хойникского района) [2, л. 177]. Во многих деревнях закрытие церкви проводилось грубо, с кощунствами в отношении свя­тынь. Это вызывало эксцессы, как, например, в с. Гордуны Тереховского района. 24 апреля 1930 г. колхозники приступили к снятию крестов с церкви, изъятой у верующих три месяца тому назад. «Толпа наброси­лась на колхозников, бросали камни, не давая снимать кресты. В результате чего колхозники разбежались» [4, л. 82]. В д. Дворище Хойникского района 1 марта 1930 г. двое колхозников расстреляли иконы, изъятые в свое время у церкви. Происходило это на глазах женщин, шедших в церковь [5, л. 282]. В д. Новый Радин Комаринского района председатель колхоза, член КП(б)Б Митрохович, секретарь сельсовета Шаврей, местный учитель, ветеринарный фельдшер и несколько комсомольцев 2 марта 1930 г. учинили в церкви дебош, — танцевали, одевали на себя ризы, «венчались», — «в результате чего имело место массовое выступление толпы женщин с протестами» [5, л. 283].

Неудачи в колхозном строительстве власти объясняли негативным влиянием реакционного духовенства и вредительством со стороны антисоветских элементов. Однако о непопулярности колхозов говорит повсеместная реакция крестьян на статью И.В. Сталина «Голово­кружение от успехов», — крестьяне начали массово выходить из колхозов, ссылаясь на принцип добровольности. Колхоз «Единство» Чечерского района в начале 1930 г. насчитывал 42 населенных пункта с 1 000 дворов. В марте 1930 г. поступило 600 заявлений о выходе из колхоза [2, л. 22]. Одно из самых крупных коллективных хозяйств Лоевского района Днепровская коммуна объединяла 800 хозяйств. О выходе из нее подало заявлений более двухсот хозяйств. Повсеместно разбиралось обобществленное имущество [2, л. 125-126]. В колхозы не спешили записываться не только середняки, но и батраки. Индиви­дуальные хозяйства по Гомельскому району в марте 1930 г. составляли 87 % [2, л. 132]. Картину того, что происходило в это время в деревне, хорошо передает письмо, написанное 17 апреля 1930 г. председателем Бывальковского сельсовета Е.И. Гордиенко на имя т. А.Г. Червякова: «Женщины не хотят идти в колхоз. Народ очень религиозен, батюшка забран, церковь закрыта и теперь никак нельзя проводить массовой работы. Где бы ни стали проводить собрание, сейчас же начинают спрашивать за батюшку. Ко мне неделю ходили крестьяне, чтобы я им дала справку, чтобы им дали батюшку. Крестьяне требовали внести этот вопрос на общее собрание. Когда же этого не сделали, то при обсуждении вопроса о заготовке картофеля, крестьяне заявили, что будет батюшка, тогда будет и бульба. Когда разъяснили, что колхоз — организация добровольная, стали выходить. Из 150 хозяйств осталось 23. Крестьяне недоверчивы, особенно беднота. В состав сельсовета не голосуют за колхозников. Дайте совет, как дальше работать. Особенно, как проводить массовую работу среди верующих крестьян, где так стоят за батюшку» [6, л. 10].

Трагедией деревни стали массовые выселения крестьянских семей. В начале 1930-х гг. крестьяне часто ходатайствовали за своих одно­сельчан, как это было в д. Абакумы Карповского сельсовета Лоевского района, где беднота взяла под свое покровительство семью Гончаренковых, представив в Лоевский районный испольнительный комитет приговор крестьянской сходки [2, л. 22]. Бывали вопиющие, с точки зрения властей, случаи, когда в этом принимали активное участие коммунисты и комсомольцы, члены сельсоветов. Так, Ассаревичская ячейка ЛКСМБ и отдельные кандидаты в члены партии ходатайст­вовали об освобождении и взятии на поруки дьячка Ассаревичской церкви Павла Галко, арестованного органами ГПУ за антисоветскую деятельность. Гомельский окружной отдел ГПУ убедительно просил передать по местам, что подобные ходатайства «затрудняют работу органов». Коммунистов и комсомольцев предупредили, что за участие в подобных акциях они будут привлекаться к партийной ответст­венности со всеми вытекающими последствиями [5, л. 299 об. — 230]. Проявление милосердия, человеческого участия к жертвам террора становилось преступлением. Христианство тоталитарному режиму мешало именно тем, что культивировало эти качества в человеке.

Не везде выселение кулацких семей проходило тихо и быстро. Во многих местах Тереховского района крестьяне возмущались тем, что решение, кого выселять принималось без их участия. На состав­ленные списки реагировали репликами: «У нас нет кулаков и некого выселять»; «Мы из деревни никого не дадим, пусть выселяют все село» [2, л. 15-16]. Многие не скрывали своего сочувствия в отно­шении раскулаченных. Особенно жалели детей: «Взрослых не так жалко, а только детей, что невинно страдают, насмотришься на возы с людьми, руки отпадают от работы». Два уполномоченных Гомель­ского районного испольнительного комитета (фамилии не установ­лены) расплакались от жалости к выселяемым. Хватало и злорадства в отношении репрессированных. Бедняки с. Борисовщина Хойникского района считали, что жалости зажиточные крестьяне не заслуживают, так как сами мало ее проявляли в отношении бедноты [2, л. 31, 37]. Но сочувствие к ссыльным крестьянам все-таки преобладало. При выселении семьи Попкова в с. Бартоломеевка Ветковского района председатель сельсовета Башилов демонстративно снял пальто со своего сына и надел на сына выселяемого крестьянина, а так же положил на воз два пуда муки [2, л. 41]. Письма ссыльных свидетель­ствуют о том, в каких условиях они оказывались: «Куда везут, не известно. Едем уже второй день и за все время нас не выпускают на двор, воздух в вагоне невыносимый, у всех испортились желудки, цвет лица изменился — желтые и измученные» [2, л. 87-88]. В письмах ссыльных содержатся просьбы к родственникам забрать хотя бы детей, так как в местах ссылки высокая смертность.

Возмущались политикой советского государства и рабочие Гомеля. На вагоно-ремонтном заводе можно было услышать: «Вот начали гнать мужиков, что и вагонов не хватает, людей везут как скот — по 50 человек в вагоне… выброшенные дети ползают по снегу, замерзают, а все благодаря политике Сталина» [2, л. 86-87]. Служащие станции Гомель сетовали: «В старое время в Сибирь так высылали разбойников, как теперь высылают крестьян-мучеников. Такого обращения с людьми не было ни при одном правительстве» [4, л. 66]. Курсант школы охраны Гришин при разговоре со стрелками по поводу выселения кулаков сказал, что когда он сопровождал эшелон с выселяемыми в Сибирь кулаками, то не мог хладнокровно смотреть, «как мучается ни в чем не повинный народ» [4, л. 60]. Рабочий Назюта, принимавший участие в выселении кулаков из Комаринского района, заявил, что среди ссыльных были такие, кого бы он оставил под свою ответственность: «Какой он кулак, когда у него на руках мозоли, как у меня» [2, л. 152].

Церковь не могла остаться в стороне от той драмы, которую переживала деревня. Некоторые семьи приглашали священников отслужить молебен и благословить их на дорогу (с. Терюха Гомель­ского района) [2, л. 21]. 18 марта 1930 г. при проезде обоза с высе­ляемыми по г. Речице священник Бутон вышел из дома с крестом и благословлял проезжавших [2, л. 37]. Если это властями расценивалось как антисоветская агитация, то тем более панихида по случаю «прежде­временной смерти попа Голубева, погибшего в изгнании в Сибири», отслуженная священником с. Уть Тереховского района, выглядела уже тяжким преступлением против советской власти [4, л. 24].

В отчетах райкомов отмечалось, что празднование советских праздников (1 Мая, 7 ноября) проходит без энтузиазма, особенно в районах, где много единоличных хозяйств. В д. Чиколовичи Комаринского района на 30 апреля 1930 г. было намечено открытие клуба в здании бывшей церкви. На мероприятие пришло только десять человек. Многие женщины заявили, что они никогда туда не пойдут, и будут требовать возвращения церкви [4, л. 129]. Нередко приход в церковь был своеобразной формой протеста против политики советского руководства. Например, в с. Старая Белица Уваровичского района сложилась крепкая церковная община, которая имела большое влияние на молодежь. Некоторые молодые люди по поводу коллек­тивизации дерзко заявляли: «Хоть и не верим, а в церковь будем ходить на зло вам» [2, л. 44]. Озабоченность у властей вызывало индифферентное отношение учителей к советским пропагандистским кампаниям: «Учителя в деревне замкнулись, в общественной работе не участвуют. Деревенские партийцы много религиозничают, прикры­ваясь религиозностью жены. Гордуновский учитель среди учеников ведет агитацию против открытия семилетки в церкви. Гордуновская учительница перед Пасхой посылала учеников целовать плащеницу. Некоторые члены партии на пасху приготовляли куличи, многие партийцы имеют до сих пор иконы» [7, л. 37].

В рамках антирелигиозной кампании советские органы власти делали все возможное для ликвидации духовенства как класса. В первую очередь репрессировались активные священники, пользую­щиеся уважением и авторитетом у населения. В феврале 1930 г. «тройка» Полномочного представительства ОГПУ по Белорусскому военному округу приговорила Каешко Герасима Матвеевича к высшей мере наказания. Его семья была выслана, крестьяне, проходившие по этому делу, получили различные лагерные сроки. Столь суровый для рубежа 1920-1930 гг. приговор был вызван невероятными результа­тами деятельности иеромонаха Герасима (Каешко), уроженца д. Кобылянка (Рассветная) Уваровичского района. В 1926 г. он восстановил храм в Даниловичах, сгоревший в 1915 г. А в 1927-1928 гг. построил церковь в Кобылянке, на земле, принадлежавшей его семье. Вину перед советской властью усугубляло то, что иеромонах Герасим принадлежал к «иосифлянской» группе православных [8, с. 57-64]. В 1931 г. священник Поколюбичской церкви Гомельского района Попович Федор Петрович, так же принадлежавший к «правой» церковной оппозиции иосифлян, и пользовавшийся популярностью у молодежи, получил пять лет ИТЛ и дальнейшая его судьба не известна [2, л. 177; 8, с. 158; 9, с. 239-240]. За антисоветскую агитацию пять лет исправительно-трудовых лагерей в апреле 1931 г. получил Чепков Василий Петрович, иерей церкви с. Еремино Гомельского района. После досрочного освобождения в 1933 г. он поселился в с. Бобовичи и нелегально совершал богослужения в деревнях Гомельского района. После второго ареста в мае 1938 г. священник Василий Чепков был расстрелян 29 сентября 1938 г. [9, с. 244-245].

В июле-августе 1937 г. Гомельский отдел НКВД провел серию арестов православных священнослужителей и мирян общим числом 57 человек, выдвинув им обвинение в причастности к «гомельской контрреволюционной организации церковников». Решением заседания Особой Тройки НКВД БССР были приговорены к расстрелу все гомельские священники (как «иосифляне», так и «сергиане»), активные миряне. Приговор был приведен в исполнение 1 ноября 1937 г. От репрессий не спасал и отказ от священнического сана. Г.А. Жудро, служивший в Рогачевском районе и сложивший с себя сан, в 1930 г. был приговорен к высылке в Сибирь. В. П. Зорин, бывший священник Чонского Свято-Успенского женского монастыря, несмотря на публич­ное отречение от сана в 1931 г., расстрелян 1 ноября 1937 г. Так же были репрессированы бывшие священнослужители П.В. Скорубский и В.И. Еськов [9, с. 315-318].

К 1941 г. в Гомельской области не осталось ни одного действую­щего храма. Еще в начале 1920-х гг. советский агитпроп подчеркивал, что трудность борьбы с религией, этим «последним оплотом реакции», заключается в ее укорененности в подсознании людей [10, л. 50]. Одних только агитационных методов борьбы с религией было недостаточно. Репрессии в отношении духовенства и верующих стали составной частью общей политики советского государства и коллективизации в частности.

Список использованных источников и литературы

  1. Шкаровский, М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939­1964 годах) / М. В. Шкаровский. — М.: Изд-во Крутицкого подворья. Общество любителей церковной истории, 2005. — 424 с.
  2. Сводки окружного административного отдела и дорожно-транспортного отдела ОГПУ. 1930 // Государственный архив общественных объединений Гомельской области (ГАООГО). — Ф. 3. Оп. 1. Д. 622.
  3. Протоколы районной конференции женщин-батрачек, общих собраний по перевыборам делегатских собраний Юровичского района // ГАООГО. — Ф. 72. Оп. 1. Д. 43.
  4. Сводки окружного административного отдела и дорожно-транспортного отдела ОГПУ. 1930 // ГАООГО. — Ф. 3. Оп. 1. Д. 623.
  5. Переписка с партийными организациями, органами ГПУ, милицией о фактах нарушения революционной законности, ЧП, ликвидации неграмотности. 1929-1930 // ГАООГО. — Ф. 3. Оп. 1. Д. 502.
  6. Постановления, сведения о колхозном строительстве, работе среди бедноты, партийно-массовой работе на селе. 1929-1930 // ГАООГО. — Ф. 3. Оп. 1. Д. 599.
  7. Протоколы партконфернций, заседаний бюро, партсобраний, совещаний Тереховского райкома. 1927-1928 // ГАООГО. — Ф. 3. Оп. 1. Д. 230.
  8. Цыкунов, С. В. Исторические сведения о приходах Гомельской епархии. Гомельский район / С. В. Цыкунов, В. Л. Ветошкин. — Гомель: Барк, 2017. — 212 с.
  9. Слесарев, А. В. Мартиролог Гомельской епархии (1917-1953): биографический справочник / авт.-сост. А. В. Слесарев. — Жировичи: Издательство Минской духовной академии, 2017. — 339 с.
  10. Протоколы собраний АПО губкома РКП(б). 1922-1923 // ГАООГО. — Ф. 1. Оп. 1. Д. 1660.


Автор:
И.А. Грищенко
Источник: Беларусь у ХІХ-ХХІ стагоддзях: этнакультурныя традыцыі і нацыянальна-дзяржаўныя працэсы: зборнік навуковых артыкулаў / рэдкал.: В.А. Міхедзька (адказны рэд.) [і інш.]; М-ва адукацыі Рэспублікі Беларусь, Гомельскі дзярж. ун-т імя Ф. Скарыны. — Гомель: ГДУ імя Ф. Скарыны, 2017. С. 48-55.